Чтение онлайн

— Неужели опять кто-то среди шедевров отъехал к праотцам? — ахнула Ника.

Но, верный своим пакостным традициям, Семен начал рассказ лишь после того, как доел необъятную плюшку до последней крошки и основательно истомил свою нетерпеливую слушательницу.

— Мне, Никуша, опять странное дело подкинули. В общем, сегодня в одном музее был еще один фарс разыгран.

— Что, опять там же? — Ника затаила дыхание.

— Да нет, — поморщился Мармеладов. — На этот раз все произошло в музее зарубежного искусства. Черт его знает почему, но там прошлой ночью на плановую проверку музейных залов отправился один охранник, хотя по правилам он должен был делать это вместе с электриком и пожарным. Так вот, вошел он в зал номер двести пятьдесят четыре и остолбенел…

— А что это за зал такой? — бесцеремонно прервала его рассказ Ника.

— Не задавай глупых вопросов, женщина. Всему свое время, — успокоил ее Мармеладов. — Ну так вот… Войдя в зал номер двести пятьдесят четыре, он остолбенел…

Сёмкин рассказ заставил Нику забыть о спешке.

…Старинные музейные стулья, обтянутые багровым плюшем, были отодвинуты со своих привычных мест у окна в середину зала и составлены в аккуратный ряд — наподобие дивана. На этом импровизированном диване возлежала на боку почти обнаженная дама. Помимо тусклой лампочки над дверью в соседний зал, даму озарял зловеще-синеватый свет от фонарика, прицепленного к ближайшему подоконнику.

Согнутой левой рукой дама опиралась на маленькую подушечку на сиденье стула, правую же руку она вытянула призывным жестом вперед и вверх. Ее пухлые запястья обвивали браслеты, ювелирные украшения блестели и на убранных в замысловатую прическу волосах.

Мощный бюст дамы был погружен в цветастый бюстгальтер явно советского образца. Необъятные бедра терялись в теплых, с начесом, панталонах. Дама была немолодой. И — совершенно мертвой. Глаза ее, несмотря на громкий окрик охранника, не открылись. А потом ошарашенный охранник разглядел, что правая рука дамы подвешена тесемочкой к гвоздику, вбитому в спинку одного из антикварных стульев!..

Когда парень пришел в себя, он, не решаясь приблизиться к трупу, вызвал по рации своих коллег. Самый старший и опытный из прибежавших деловито дотронулся до ледяной женской ноги и подтвердил летальный диагноз. Он же вызвал милицию, включил верхний свет и, поглядев на даму, присвистнул:

— Ох ты! Да ведь это же наша уборщица Анастасия Степановна!

А потом перевел взгляд на живописное полотно напротив и только и смог, что вымолвить изумленное: «Ба-а-а…»

На знаменитой картине была изображена обнаженная полная женщина, лежащая в такой же позе, что и труп. Только украшения на ее руках и в прическе были более изысканными, глаза светились ожиданием любви, а на розовых щечках играла теплая улыбка. Да и расшитые домашние туфельки, скинутые у роскошного ложа, несколько отличались от стоптанной рабочей обувки, стоявшей возле ложа уборщицы Анастасии Степановны.

Остолбенение работников охраны внезапно прервал громкий всхрап. Рука Анастасии задергалась в тесемочной петле, желая вырваться на свободу…

Затем уборщица приоткрыла мутные глаза и непонимающе взглянула на толпу мужиков, беззастенчиво уставившихся на ее дебелые телеса. «Холодно», — еле слышно просипела Анастасия и стала неловко сползать со своего ложа. Самый сердобольный из охранников поспешил накинуть на ее голые плечи свою форменную куртку и повел восставшую из мертвых уборщицу в подсобное помещение.

Прибывшие вскоре милицейские оперативники не обнаружили в зале, где произошло ЧП, ничего примечательного. Снимать отпечатки пальцев со спинок музейных стульев, на которых только что почивала Анастасия Степановна, было делом совершенно бессмысленным. За день их касались сотни посетителей музея.

Правда, оставалась надежда обнаружить «пальчики» злоумышленника на фонарике, прикрепленном к подоконнику: к нему-то уж наверняка никто, кроме него, не прикасался. Но увы! Фонарь был чист. Манипуляции с ним производились, очевидно, в перчатках.

Но, по большому счету, никто из оперативно-следственной бригады особенно не расстроился: все-таки в музейном зале не произошло ни убийства, ни кражи какого-нибудь бесценного шедевра…

Уборщицу Анастасию Степановну одели и отвезли в больницу, так как чувствовала она себя не лучшим образом. На все вопросы о случившемся заплетавшимся языком она выдавала один и тот же партизанский ответ: «Не помню, не знаю…»

А когда Мармеладов связался с врачом, обследовавшим Анастасию Степановну, он узнал, что в ее организме обнаружено высокое содержание алкоголя и клофелина. К тому же, у потерпевшей начисто отшибло память на события последних суток. Сейчас она приходила в себя и к вечеру должна была возвратиться из больницы домой…

Закончив отчитываться перед притихшей подругой, Семен Мармеладов отошел к стойке кафе — взять еще по чашечке чая. Им обоим было искренне жаль пожилую уборщицу Анастасию, попавшую в такую идиотскую ситуацию.

— А ты сам-то с ней разговаривал после того, как сна пришла в себя? — спросила Ника.

— Нет еще, — отозвался Мармеладов. — Пусть окончательно очухается, завтра к ней наведаюсь. Кстати, я ведь тебе не дорассказал, чем закончились мои поиски истинного местопроживания Петра Петровича Карасикова. Мало того, что наша компьютерная база данных выдала адрес, где он не жил уже больше года. Когда я поехал по новому адресу, который мне выписала из «листка убытия» паспортистка тамошней жилконторы, то не обнаружил указанной квартиры вообще. Ясно, что эти данные — липовые, и квартирный маклер при расселении коммуналки просто выкинул Карасикова на улицу. Где он прозябал после этого — неизвестно. Возможно, просто бомжевал: патологоанатом тоже склоняется к этой мысли. Я вот что думаю, Никуша: похоже, в нашем городе объявился серийный музейный маньяк. Он весьма оригинален по части своих… инсталляций, но совсем неоригинален в использовании клофелина — наверное, насмотрелся или начитался популярных детективов. Каким образом он заманил Карасикова и Анастасию Степановну в свои дурацкие шоу — неясно. И самое непонятное во всем этом: каким путем он забирается по ночам в оснащенные сигнализацией музеи и как из них никем не замеченный выбирается? Может быть, это какой-нибудь могучий экстрасенс, а?

— Ну, насчет последнего ты, по-моему, загнул, — кисло улыбнулась Ника. — Может, это атмосфера эзотерического магазина на тебя подействовала одуряюще? Здесь ведь каждый посетитель мнит себя сверхчеловеком или колдуном…

Вечером того же дня Ника галопом неслась из библиотеки домой. Потому как опаздывала на день рождения к двоюродному брату.

Выросли они с ним в разных городах и начали общаться не так уж давно. После окончания средней школы Клим Лосовский приехал из далекой провинции в Питер. Здесь он закончил филфак университета и преподавал теперь немецкий на курсах иностранных языков с выпендрежным названием «Реноме».

Несколько месяцев назад Клим женился. Он очень хотел заманить к себе на свадьбу Нику пусть и не родную, но все же сестру. Но она отдыхала тогда с подругами в бирюзовой палатке серии «Тортилла» на берегу Черного моря.

За промелькнувшие после бракосочетания месяцы Ника так и не удосужилась, несмотря на регулярные приглашения, побывать в гостях у молодоженов. Но проигнорировать последний телефонный звонок не смогла: двоюродный братец сообщил о своем приближающемся двадцатипятилетии как об архиважном для всего здравомыслящего человечества юбилее, отказаться от празднования которого способен только совсем уж безмозглый кретин.

Заскочив домой на десять минут, Ника быстренько облачилась в подходящую для такого случая нарядную блузку, неизменные брюки (гостевой вариант) и легко, почти незаметно, подкрасилась. Трясясь в метро, она четко определила свое предгостевое настроение как «саркастически-тревожное». Ника живо представила классические приметы стереотипа под названием «неравный брак» — ведь именно этот вариант супружества ей предстояло увидеть через какие-нибудь сорок минут…