Чтение онлайн

Из-за косяка двери показался Леушев с пистолетом в руке. За ним загородили выход еще три фигуры, среди которых Шилов узнал Седякина.

— Оружие — на пол! — крикнул Леушев, перешагнув порог.

Нож с обнаженным лезвием, падая, воткнулся в бревенчатый настил пола и закачался от тяжести рукоятки.

— Руки!

Навязчивая мыслишка, нельзя ли еще уйти, мелькнула в голове Шилова. Но, так как на него смотрел пистолет, а за дверью повизгивала собака и раздавались голоса оперативников, Шилов отказался от несостоятельного решения о бегстве и, стиснув зубы, медленно поднял руки.

— Михаил Шилов? — спросил Леушев, опуская пистолет.

— Шилов… А что?

— Вы арестованы.

— Ордер на арест есть?

— Есть.

— Покажите.

Леушев показал ордер и надел на арестованного наручники.

— Наконец-то вы мне попались, — сказал Леушев, застегивая кобуру. — Между прочим, я вас где-то видел… Кажется, в столовой водников в городе. Только очень давно.

— Все может быть, — согласился Шилов, стараясь сохранить внешнее спокойствие перед своим противником.

Седякин поднял нож и, разглядывая его, в раздумье сказал:

— Бандитская штука. Сколько она погубила человеческих жизней?

— Нисколько, — проворчал Шилов.

— Ну, это еще как сказать… А Щукина?

— Щукина не убивал…

— И Ершова не убивал? Нет, брат. Нам все известно. И еще кое-кто известен… Нож уложил двоих… Недаром криминалисты говорят: у каждого убийцы свой почерк. Другого не выдумают. Мозгу мало…

— Ладно, — прервал его Леушев. — Об этом — потом. Выходите, Шилов, и следуйте за сержантом. Надо поспеть к пригородному поезду.

Арестованного вывели на тропинку. Впереди шел Кокорин, справа — Ивонинский, слева — Седякин. Леушев замыкал шествие. Иногда Пират оглядывался и сердито рычал, показывая Шилову зубы. Кокорин дергал собаку за поводок, и серый волкодав унимался, повинуясь своему хозяину.

На станции Реваж они сели на пригородный поезд. Спустя четверть часа сошли на Ядрихе, построились, спустились с восточного крыла посадочной платформы и у переезда свернули на большак.

Вечерело. Когда проходили Слободы, с запада, в затылок, потянуло холодком. Подул сильный ветер. Завихрился столбами пыли на дорогах, зашумел листьями деревьев, загудел в проводах, захлопал калитками деревенских дворов, засвистел сквозняками в чердаках, пустых коровниках и козьих стайках.

— Никак гроза собирается, товарищ капитан, — сказал Кокорин, с тревогой поглядывая на запад и по-прежнему подергивая поводком Пирата.

— Не исключено, — согласился Леушев. — Надо спешить.

Низкое солнце косыми лучами зловеще сверкнуло над лесом и спряталось за свинцовую тучу, которая поминутно росла, как на дрожжах, облегала небо и неумолимо надвигалась на Кошачий хутор…

Татьяна Федоровна пришла в сознание, когда ветер застучал по крыше отвалившейся тесиной и сумерки заглянули в окна кошкинского дома. Сколько она времени пролежала без чувств, сама не помнила. Только первым, что защемило в ее сердце, была тревога за сына. "Что с ним? Живой ли?" — встрепенулось в ее отяжелевшей голове. Упершись дрожащими руками в половицу, она поднялась на ноги. Наболевшее нутро ныло, будто его постоянно обжигало каким-то ядовитым зельем. Она насилу добралась до окна. Из опечаленных глаз струилось неизбывное горе. Подняв занавеску, она прилипла к окну и стала настороженно вглядываться в безголосую густеющую темноту. Ей смерть как хотелось увидеть сына, когда поведут его мимо родной околицы. Хотелось взглянуть на него в последний раз, проститься с ним и залить горе слезами.

Но вот из-за поворота начали приближаться тени человеческих фигур. Татьяна Федоровна напрягла каждую жилку, сжалась в комок, уставилась воспаленными глазами вдаль и увидела сына, идущего в окружении конвоя. Какая-то неведомая сила сорвала ее с места, вытолкнула на крыльцо и понесла к большаку, туда, где вели ее сына, закованного в наручники… Казалось, она не бежала — летела, словно у нее выросли крылья.

— Ми-ишенька-а-а! — завопила Татьяна Федоровна, широко раскинув в стороны руки. — Дитятко мое ненаглядное-э… Да остановитесь, ирод-ы!

У Леушева что-то дрогнуло в пруди, у самого сердца. Вобрав в себя чужую печаль, он сочувственно взглянул на Татьяну Федоровну и растерялся.

— Мать, — тихо проговорил он Седякину и отвернулся. — Проститься хочет.

— Некогда, товарищ капитан. И так запаздываете. Гроза надвигается. Не успеете переправиться за реку. Вымокнете, как черти.

Догоняя сына, Татьяна Федоровна зацепилась носком шлепанца за камень, выступавший из земли, упала, хватившись головой о булыжник, и притихла… В открытые двери дома ворвался ветер. Поиграл занавесками окон, смел пыль с потускневшего лика богоматери и погасил лампадку.

Шилов оглянулся на неподвижно лежавшую у кромки дороги мать и замедлил шаг, догадываясь, почему она не поднимается…

— Пошевеливайся! — прикрикнул на него Седякин.

Когда Шилова проводили по Губину, ребятишки пристроились к хвосту конвоя и начали маршировать.

— Брысь, голопузые! — отогнал их Леушев.

Люди выбегали из домов на улицу, толпились у калиток, показывали пальцами на арестованного и шептались. Иные провожали его молчаливым взглядом из раскрытых окон, дверей и тоже о чем-то говорили.

— Ну, что, мама, кто погубил Ершова? — спросила Светлана, закрывая створку окна. — Он и Сашу моего убил…

Мария Михайловна побледнела, сжала губы, пробормотала что-то себе под нос и не ответила дочери.

У поворота на пристань, где стоял на приколе милицейский катер, им повстречался Лучинский на стареньком совхозном "Газике" с полотняным навесом. Увидев Шилова в окружении конвоя, он слегка притормозил "Газик" и хотел было приоткрыть дверцу кабины, чтобы разглядеть арестованного повнимательнее. Но Седякин махнул Лучинскому рукой, мол, нечего глазеть, и Лучинский прибавил скорость. Он спешил к слободским полям, где работал комбайн.

Проезжая у Кошачьего хутора, Лучинский рывком остановил машину и вышел из кабины. У южной кромки дороги лежала головой вниз Татьяна Федоровна. Лучинский подошел к ней и в ужасе отступил назад. Татьяна Федоровна была мертвая. Сняв шляпу и потупив голову, Лучинский с минуту постоял у трупа, потом развернул машину и запылил обратно по дороге в Губино к Седякину. Не застав Седякина в поселковом Совете, подкатил к дому.

— Что, Алеша? — спросил Седякин, стоя возле умывальника с полотенцем в руках. — Леушев уже уехал.

— А мне Леушева не надо.

— А что тебе надо?

— Опять, Володька, труп.

— Чей?

— Татьяны Федоровны.

— Что ты говоришь! Ну и везет же тебе сегодня на покойников.

Седякин прихватил с собой Петуховых, и все четверо сели в машину.

— Что будем делать? — спросил Седякин, взглянув на труп и убедившись, что он лежал на том самом месте, где Татьяна Федоровна упала… Значит, сердце ее остановилось еще тогда.

— Давай занесем в избу, — посоветовал Петухов. — До утра не прокиснет. Гроза начинается. Нехорошо оставлять у дороги. Человек все же.