Чтение онлайн

— Пожалуй, ты прав, — согласился Седякин. — Леушев уже в городе. Другого транспорта у нас нет. Куда ее денешь?

Тело Татьяны Федоровны занесли в избу. Положили на лавку. В горнице уже было темно. Седякин зажег лампу и поставил на край стола. Свет скользил по. восковому лицу покойной с кровоподтеками под глазами, с морщинами у полуоткрытого рта и сизого заостренного кверху носа.

Пока Седякин занимался оформлением протокола, Лучинский снял с кровати простыню и до головы покрыл покойную, вытянувшуюся вдоль лавки… Лучинскому показалось, что на мертвом лице ее застыла какая-то не высказанная словами обида. На кого могла обижаться Татьяна Федоровна? На Лучинского? Ведь он нашел волчью яму. Нет. Покойница еще при жизни оправдала Лучинского… Может, на Леушева? Тоже нет. Леушев не в счет. Миссия Леушева — миссия карающего меча. Леушев вершит правосудие. На кого же тогда? Если сказать точно, Татьяна Федоровна затаила обиду — на себя…

Лучинский где-то слышал, что умирающие, очищая душу от скверны, признаются живым в грехах. А грехов у Татьяны Федоровны — хоть болото гати. И начали грехи ее одолевать в те далекие времена, когда она трудилась у помещика Тарутина на побегушках при барской кухне. Об этом рассказывала Лучинскому Валентина. Уж тогда ее поразил лакейский вирус. Она подтрунивала над своей подружкой Анной Андреевной, которая придерживалась иных взглядов на жизнь. "Не обманешь — не проживешь!" — говорила она подружке. И может быть, жизненные бури принесли бы ее к другому берегу, если б не холопская "мудрость", с которой она не расставалась до гробовой доски. Первый крен к падению начался с того момента, когда ей случилось стоять в церкви перед священником и обмениваться с Василием обручальными кольцами. Она не понимала, что такое семейные узы и как их строить на вольной земле. С тех пор вся жизнь ее пошла вкривь и вкось. И не потому, что Татьяна Федоровна не клала охулки [8] на руку, копила деньгу, обирала людей, держала в черном теле домашних и умерла в нищете. Она погубила мужа, детей. На ее совести и чужая кровь, пролитая рукой сына. И вот, умирая, она осознала греховность своих деяний и не могла себе простить. Теперь эта обида застыла на ее скорбном лице как вечный укор бессмертной душе.

Провожая ее в последний путь, праведник, наверняка, подумает: "Страшная женщина! Ей не сгнить в могиле. Ее не примет земля… Как можно молиться богу и в то же время служить сатане?"

А что она сделала для блага людей? Ничего! Кто вспомнит ее добрым словом? Никто! Кому нужна такая жизнь? Никому! Эти ответы многократно, как эхо в горах, отдавались в ушах Лучинского властным напоминанием времени — как не надо жить…

— Алеша! Распишись — и можешь быть свободным, — сказал Седякин, протягивая Лучинскому шариковую ручку.

Прервав грустные думы о покойнице и закрыв ее лицо уголком простыни, Лучинский расписался в протоколе. Рядом поставили подписи понятые. Седякин уложил в сумку бумаги, отыскал в сенях замок, погасил свет, закрыл наружную дверь и ключ положил в карман:

— Пошли, ребята. Спасибо за помощь, Алеша.

Побывав на слободских полях, Лучинский возвращался

домой в самый разгар грозы. Это была последняя в году гроза и до того сильная, что не обошлось без пожара. Низкие тучи неслись над самой землей. Все смешалось в единый вихревой поток. Дождь лил как из ведра. Молнии слепили глаза, и гром с оглушительным треском и стоном грохотал где-то совсем близко.

С поворота дороги Лучинский заметил над Кошачьим хутором зарево пожара и прибавил скорость. Подъехав поближе, он увидел, что осиротевший дом Шиловых, несмотря на проливной дождь, пылал ярким пламенем. Иссохшее во дворе дерево, которое когда-то подружилось с громом, Татьяна Федоровна спилила на дрова, и молния ударила в крышу.

Оставив машину на большаке, Лучинский, промокший до нитки, сгибаясь на ветру, бросился к хутору, чтоб вынести из горящего дома покойную, но вспомнил, что ключ в кармане Седякина, а выломить двойные рамы снаружи трудно, вернулся к машине и сел в кабину за руль.

Освещая фарами дорогу и пощелкивая щетками "дворника", он гнал "Газик" к поселковому Совету, чтобы вызвать пожарных и заодно сообщить Седякину о новой беде.

Когда приехали пожарные, рухнул потолок. Сгорел дом вместе с покойницей. Осталась дурная слава о Кошачьем хуторе и его хозяйке.

***

В начале сентября, когда следствие по делу Шилова подходило к концу, в Великом Устюге земснаряд "Северодвинский", углубляя русло Сухоны ниже собора, вымыл на поверхность человеческий череп. Командир-механик передал находку в милицию. Экспертиза установила, что череп пролежал в песке более двадцати лет. В описательной части дано изложение травмы, обнаруженной на стыке лобной и теменной костей в виде пробоины металлическим предметом, что явилось причиной смерти человека.

Получив заключение экспертизы, оперативники зашевелились. За последние двадцать лет в городе утонуло в Сухоне не более десяти человек. Но трупы утопленников в свое время найдены и опознаны. А этот не опознан.

— Слушай, Шаверин, — сказал пожилой майор с сединой на висках. — В сорок третьем году здесь утонул рыбак Евсей, известный в городе покупкой военного самолета для сына-летчика. Утонул не один. Вместе с курсантом пехотного училища. Забыл фамилию. Помнится, какая-то острая… Да, Шилов. Выходит, Шилов-то не утонул. Убил старика и сам скрылся. По этому делу вел следствие безрукий молодой офицер, старший лейтенант Невзоров.

— Где он сейчас? — безнадежно спросил Шаверин.

— В прокуратуре. Младший советник юстиции. Позвони-ка ему.

Шаверин поспешно потянулся к трубке телефона.

— Подождите, товарищ капитан, — остановил его лейтенант Нутрихин. — Откуда вам известно, что череп рыбака Евсея? Сначала надо установить, а потом тревожить человека. По-моему так…

— Верно говоришь, — согласился Шаверин.

Майор снова подоспел на выручку Шаверину:

— Это легко сделать. Здесь написано, что убитый имел один зуб — правый клык со стальной коронкой в верхней челюсти. Об этом надо спросить людей, которые знали Евсея, из числа живших по соседству с ним… Или…

— Кто теперь помнит, товарищ майор, — разочаровался Шаверин.

— Не падай духом, капитан, — поддержал майор. — Вспомнил. У этого старика сейчас в городе находится приемный сын, летчик…

— Кто он?

— Меньшенин… Полковник авиации…

— Ого! — вскочил Шаверин. — Это не тот, что на своем самолете сбивал над Берлином немецких асов?

— Тот.

— Что он делает в городе?

— В отпуске, — пояснил майор. — Он часто приезжает с семьей в наш город отдыхать. Имеет свой дом. Это родина его матери.

— И телефон у него, конечно есть?

— На время отпуска ставят.

— Спасибо, товарищ майор. Вы меня выручили.

Пока Шаверин звонил в справочное АТС, чтобы узнать номер телефона полковника Меньшенина, отворилась дверь и в кабинет вошел сам полковник:

— Разрешите.

— Заходите, Сергей Иванович, — встретил его майор. Обменялись рукопожатием. Майор предложил гостю сесть.

— Надеюсь, не помешал? — спросил гость, усаживаясь в кресло.

— Что вы, товарищ полковник, — ответил Шаверин. — Вы очень кстати зашли. Я уж собирался вам звонить.

— Если насчет экспертизы, — заметил полковник, — то, простите, это не телефонный разговор. Случайно узнал. Потому и зашел.

— Насчет экспертизы, — признался Шаверин. — Надо кое-что уточнить.

— Позвольте взглянуть.

Полковник пробежал глазами по листку бумаги и помрачнел. Земснаряд действительно извлек со дна реки останки деда Евсея.

— Ну как, Сергей Иванович, данные сходятся? — спросил майор.

— Сходятся, — ответил полковник, возвращая листок.

— Бедный старик! Не ожидал он такой смерти. И от кого? От беглого курсанта, который даже не понес никакого наказания.