Чтение онлайн

Я уже почти подцепляю ногтями катетер на сгибе руки, когда дверь открывается. Чума возвращается с тарелкой — наверное, прямиком из столовой. Запаха почти нет — хорошо. От любой резкости меня бы вывернуло.

Он ставит тарелку. Просто тост с маслом. И я… почти рычу от боли к себе. Внутренний голод, древний, как зверь, просыпается.

— Не ресторан, но желудку будет проще, — говорит он и стягивает тонкую голубую перчатку с правой руки. Его пальцы длинные, элегантные. Но форма ладони — сильная. На коже мозоли — от скальпеля, или от оружия. Он, наверное, убил больше, чем спас. Он поднимает тост и протягивает мне. Я дёргаюсь назад.

— Что, думаешь, я его тоже отравил? — он лениво откусывает угол. — Видишь? Нормально.

Я упрямо продолжаю сверлить его взглядом. Я так далеко зашла — и буду стоять до конца. Даже если он мягче, чем те, кто правил моей жизнью раньше… он всё равно альфа. А я не собака, чтобы брать еду с его руки.

Он склоняет голову чуть вбок, изучая меня. В его бледно-голубых глазах — раздражающее, тихое любопытство. Без золотых линз и маски он выглядит не менее опасным. Скорее — даже больше.

— Что не так? Ты же голодна, — говорит он почти разумно.

И тут мой желудок громко, нагло рычит. Предатель.

Чума тихо усмехается — звук низкий, гладкий, почти мелодичный. Он бесит меня… и вызывает что-то ещё. То, о чём я предпочитаю не думать.

— Я не собираюсь тебя заставлять, — говорит он и кладёт надкусанный тост обратно на тарелку. — Но тебе придётся поесть. Вопрос только: как.

Он поднимается и уходит через вторую дверь. Я почти уверена, что одна из дверей ведёт в коридор, а вот эта — в само крыло клиники. Если я попробую уйти — он увидит. Он то исчезает из поля зрения, то снова появляется, проходя туда-сюда, переставляя оборудование, что-то проверяя.

Когда я наконец убеждаюсь, что он не смотрит, перевожу взгляд на тост. И мой желудок рычит так громко, что мне хочется провалиться под землю. Я быстро хватаю целый кусок и откусываю. И, боги…Просто хлеб с маслом, а кажется — как праздник. Масло тает на языке, сладкое, мягкое. Хруст корочки сменяется тёплым, чуть тягучим мякишем.

Я проглатываю тост за секунды, почти впиваясь зубами в каждый кусок, пока не остаются только крошки. На мгновение я забываю всё. Стены. Боль. Страх. Есть только еда, наконец-то попавшая внутрь.

Но потом я смотрю на вторую половину — ту, из которой он откусил. И реальность обрушивается на меня. Я замираю. Гордость дерётся со старым звериным голодом.

Это не сдамся, убеждаю я себя, резко хватаю второй кусок и почти с яростью запихиваю в рот. Он мне его не скармливал. Не держал в руках и не предлагал еду как собаке. Это — другое. Это выживание.

Я ем медленно. До последней крошки. Стараюсь не думать о том, что его губы касались этого хлеба. Это ничего не значит. Ничего.

Когда я сглатываю последний кусочек, накрывает странная смесь удовольствия… и стыда. Я наконец-то поела, дала своему измождённому телу хоть каплю сил… но какой ценой? Неужели я уже начинаю прогибаться, трескаться под тяжестью своего плена?

Нет. Я пережила слишком много, чтобы сломаться от хлеба и мягкого голоса альфы.

Я поднимаю взгляд на дверь, за которой исчез Чума. Что он задумал? Почему не пытался кормить меня сам, как делали те уроды из Центра? Почему дал выбор — даже иллюзорный?

Это ловушка? Игра? Манипуляция? Или…я чего-то просто не вижу?

Я резко мотаю головой, отбрасывая мысли. Нельзя позволять себе анализировать его намерения. Нельзя верить его мягкости, его нежным словам. Он альфа. Он из Отряда. Он мой тюремщик. И точка.

Я откидываюсь на подушки. Желудок, наполненный едой, впервые за долгое время кажется живым. Но облегчение длится недолго. Страх возвращается, вьётся под кожей, как яд.

Что теперь? Чего они хотят от меня, эти демоны, которые вытащили меня из одного ада лишь для того, чтобы бросить в другой? И сколько пройдёт, прежде чем они устанут играть, прежде чем покажут настоящие лица… и возьмут то, что им действительно нужно?

Я закрываю глаза, пытаясь усмирить бешеный стук сердца. Я должна быть сильной. Держать ум ясным. Я выживала одна так долго — выживу и здесь. Что бы они ни задумали, какие бы извращённые планы ни скрывали — я не позволю им меня сломать.

Но даже цепляясь за эту решимость, я чувствую, как истощение тянет меня вниз, как весь мой пережитый кошмар давит на тело и разум. Сколько ещё я смогу бороться? Сопротивляться? Если каждая клетка требует отдыха, передышки, хоть секунды тишины?

Я не знаю. И это пугает меня больше всего. Потому что если я не могу доверять собственной силе… собственной воле продолжать бороться — какой у меня вообще шанс против них?

Одна-единственная слеза выскальзывает и скатывается по щеке, падая на подушку. Я даже не пытаюсь её стереть — слишком устала, чтобы бояться выглядеть слабой.

И потому я позволяю себе уйти — провалиться в сон, в темноту изнеможения. Молясь, чтобы, когда проснусь, во мне нашлась хоть капля сил встретить следующий удар. Потому что сдаться? Поддаться?

Это не вариант.

Не сейчас.

Не когда-либо.

ВАЛЕК

Пронзительный визг Виски разрывает воздух, перекрывая однообразный гул комплекса. Хищная ухмылка сама расползается по моему лицу, когда я заворачиваю за угол. Похоже, наша дикая маленькая крольчиха наконец-то проснулась.

Хотя… может, он просто снова перешёл дорогу Призраку. Но это скорее вопль «мне отбили яйца», чем «мне переломали все кости».

Я шагаю по коридору лазарета, стуча носками сапог по бетону. Из открытой двери доносится нытьё Виски — визгливое, раздражающее.

— Она ебанутая! — орёт он. — Я клянусь, она мне палец откусила!

Я распахиваю дверь. Виски стоит, прижимая к себе руку — вполне целую, хоть и окровавленную. Морда перекошена от жалости к себе. А в углу, свернувшись, как пружина, сидит она — и сверкает в его сторону ледяной взгляд ненависти.

Айви.

Воздух в груди застревает, когда я её вижу. Всё это рыжее пламя, эти дикие глаза. Тонкое тело, напряжённое, как у змеи перед броском. Даже в бесформенном хлопковом платье есть в ней что-то природно смертоносное. Красота, которая будит жар где-то глубоко под кожей.