Чтение онлайн

Отправляю Нэнси фото целого моря розовых шляп. Не хочется ей врать, но чего ради мне тащиться на марш? Чтобы еще острее ощутить, насколько все тщетно? Нет, можно, конечно, послушать собственные вопли. Лиза устраивает вечеринку розовых шляпок-вагин. Видела в Фейсбуке, как народ кликал «Я приду», но лично меня никто не приглашал. Слежу за происходящим онлайн, с высоты птичьего полета. В галереях все время появляются новые снимки. Мне нравится фотография, на которой компания друзей машет перед камерой своими плакатами. Просматриваю предложенные Твиттером аккаунты и выбираю идеальный марширующий оркестр.

Тесс пишет мне в Вотсап: «Помитингуй немного и за меня! Как же тебе повезло принадлежать к этому поколению!» Листаю Инстаграм и отправляю ей снимки плакатов, которые ей точно понравятся. Например, «УБЕРИ ОТ МОЕЙ МАТКИ СВОИ КРОШЕЧНЫЕ РУЧОНКИ». Индийскую девушку с транспарантом «ОРАНЖЕВЫЙ – НЕ МОЙ ПРЕЗИДЕНТ». Картонного Трампа, глазеющего на статую Свободы и произносящего: «ВОТ ЭТО СИСЬКИ!» Белокурого малыша с увешанным магнитными цифрами плакатом «Я ВСЕ ЕЩЕ СЧИТАЮ!» Оказывается, это так затягивает. Трампа в виде печки («ИМ-ПЕЧЬ-МЕНТ»). «РЕПОСТЬ ДРУГИХ, КАК ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ РЕПОСТИЛИ ТЕБЯ». Пожилую женщину с транспарантом: «НУ ВСЕ, ТЫ РАЗОЗЛИЛ БАБУЛЮ». Попадаются и более серьезные заявления, например – «ФЕМИНИЗМ – ЭТО РАДИКАЛЬНОЕ ТЕЧЕНИЕ, ДОКАЗЫВАЮЩЕЕ, ЧТО ЖЕНЩИНЫ – ТОЖЕ ЛЮДИ». Эти я складываю в папочку для Нэнси. Потом решу, что именно ей послать. Я не ложусь до двух ночи. Сохраняю на рабочий стол 137 снимков. По ним можно восстановить все сегодняшние события. И какая разница, ходила я на марш сама или нет?

Тесс отчаянно старалась не превратиться в собственную мать и оттого порой забывала, что я – ее ребенок. Когда я возвращалась из школы и заявляла, что умираю с голоду, она вздыхала: «Ужас!» – и вид при этом имела сочувственный, но озадаченный, словно озвученная мной проблема ее никак не касалась. На вопрос: «Что у нас на ужин?» – она отвечала: «Ой, понятия не имею. Рыболовные крючки и молоточные рукоятки?» [19] А когда я переставала спрашивать, заказывала что-нибудь, называя ужин обедом в стиле пятидесятых. Если же я приходила домой с подружками, она в ответ на мой вопрос переспрашивала: «Действительно, что же у нас на ужин, Айрис?» И в итоге ели мы то, что удавалось сварганить мне, неуклюжей двенадцатилетке. Я утыкалась в журнал и делала вид, что все нормально, что так поступают все матери. Как ни странно, друзья, которым не нравилась Тесс, очень быстро мне наскучивали. Она служила этаким своеобразным тестом, пройдя который человек доказывал, сильно ли меня любит.

Нэнси обожает Тесс, хотя никогда с ней не встречалась. Ей нравится, что Тесс курит «Голуаз» и пьет только «Сан-Пеллегрино». Любой, кто не считает Тесс потрясающей, – унылый ублюдок. Она постоянно донимает меня, требуя рассказать что-нибудь о том, как Тесс «не ведется на общественные ожидания» и «ратует за независимость женщин». Я демонстрирую ей, как содрогнулась бы мать, услышав ее слова, но Нэнси от этого только сильнее распаляется.

Это потому, что Тэсс – культовая фигура, не уступает она. Как если бы Мерил Стрип знала пять языков.

Тесс говорит на хинди, урду, гуджарати, бирманском и бенгальском. Это не считая европейских языков. «Ой, да они все одинаковые» – отмахивается она, томно пожимая плечами. Когда я получила тройку на экзамене по французскому, она сказала лишь: «Отцовские гены…»

А потом сделала вид, что закрывает рот на замок и выбрасывает ключ.

Эту дверь не запрешь, съязвила я. А она не обратила внимания.

Отцовские гены считались так же в ответе за мою неряшливость, физическую слабость и – как выразилась Тесс в мои девять – ожидание мгновенного удовлетворения всех моих потребностей. В голове у Тесс живут разные версии Рэя, и то, какая сегодня выступит на первый план, зависит от времени года, программы на радио и положения дел в мире.

Нэнси Тесс называет моей маленькой подружкой. И знакомиться с ней не горит желанием. Подозреваю, что, если бы это все же случилось, Тесс бы сразу поняла, как крупно ей в жизни не повезло, и потому постоянно рассказываю ей, как Нэнси тошнило на улице.

Такое ощущение, что ей обязательно нужно. хватать через край. Если край здесь, Тесс проводит рукой на фут выше головы, она непременно рванет еще выше.

Летние утра в нашем доме атмосферой напоминали «Чистейшего Гершвина» [20] . Я просыпалась слишком рано, начинала ждать, когда пробудится Тесс, и вскоре снова проваливалась в беспокойный сон. Наконец она появлялась над горизонтом моего одеяла, словно перелетная птичка, вернувшаяся после зимовки, и улыбалась такой добродушной улыбкой, какой я уже много месяцев у нее не видела. Завтраки во время каникул готовились особенно тщательно. Мы устраивали пикники с льняными салфетками и столовыми приборами: толстые ломти хлеба, золотистые озерца меда, сочная клубника. Если на улице шел дождь, мы стелили одеяло на пол в гостиной и устраивали пикник там. Тесс раскачивалась из стороны в сторону и фальшиво подпевала какому-нибудь популярному тем летом хиту. Ах, Айрис, видела бы нас моя мать. Ты себе даже не представляешь. Дома Тесс называла дедулю не иначе как вице-король, а бабулю – Мадам Сэр [21] . Сама же у них в гостях всегда становилась Ништой. И угрюмо таскала на себе это имя, словно портящий платье пластиковый бейдж.

Когда наступали сумерки, я частенько убегала в ванную поплакать от страха, что лето скоро закончится. Боже, ты такая чувствительная! Существуй в мире фобия половиц, ты бы точно ею страдала. И требовала, чтобы я таскала тебя на закорках, как индейская скво.

С твоей по крайней мере хоть есть о чем поговорить, мрачно заявляет Нэнси. По картинным галереям походить и все такое. А моя матушка считает йогу смертным грехом. Мол, индуистская богиня оседлает тебя, как дьявол, и откажется слезать.

Она присылает мне ссылку:

При Тесс упоминать йогу вообще нельзя. «Не все индианки…» и так далее.

И все равно классно было бы попытать счастья, каркает Нэнси. Но ты не дашь мне приблизиться к этой женщине и на расстояние ослиного рева.

Я не говорю ей, что быть дочерью Тесс – это все равно, что постоянно проигрывать в викторине.

За неделю до Рождества я еду по линии Пиккадилли и из вагона отправляю Нэнси очередной список:

Я выкапываю в саду банку с запасными ключами от квартиры. Не могу признаться Тесс, что забыла свои в Нью-Йорке. Она едва разговаривает со мной с самого августа. Бросаю сумку и выбегаю купить цветы. Ах, это больнее, чем укус змеи, – бросает Тесс, когда я возвращаюсь домой с пустыми руками. Я обошла три магазина, но так и не нашла ничего стоящего. Оранжевые розы она считает скучными, розовые лилии – чересчур сексуальными. (Нет, ты скажи, что у лилии общего с фаллическим символом? – жалуюсь я Нэнси по телефону. Да на вагину она похожа, смеется Нэнси. Я осознаю, что она права, и начинаю злиться. Понимать Тесс – вообще-то моя прерогатива.) Белые лилии – похоронные цветы. Желтые розы означают ревность. Красные – жутко банальны. О тюльпанах и говорить нечего. Как-то раз одна моя не шибко умная подружка спросила Тесс, за что она так их не любит, и я вздрогнула. Сильвия Платт, – отозвалась Тесс своим особым, очень-очень протяжным голосом. И, наткнувшись на непонимающий взгляд, добавила – мертворождение. Нам с подружкой было по десять.