Чтение онлайн

Горничная Малаша закрыла окна, притворила изнутри ставни на окнах в нарядной спальне Ксении Викторовны, спустила шторы, помогла Ксении Викторовне снять платье и корсет, накинула на нее зеленый батистовый халатик с рисунком в персидском вкусе, расшнуровала сквозные переплеты ботинок, надвинула на ноги мягкие туфли из зеленого сафьяна.

– - Причесать на ночь?
– - спросила она.

– - Нет, я сама. Больше ничего. Идите.

Ксения Викторовна заперла за Малашей дверь. Походила в задумчивости по спальне, неслышно ступая по блекло-серому ковру в розоватых и палевых розах. Она не переставала думать о цыганке.

– - Но не могла же она знать? Да и откуда? Здесь никто не знает. Значит, что же? Ясновиденье? Предсказание?

Делалось жутко, холодели руки, хотелось отвлечься от этих мыслей; Ксения Викторовна приблизилась к трюмо, зажгла у зеркала электрические лампочки, поглядела на себя в зеркало прямо и в профиль, вынула из волос осыпанные гранатами гребенки и шпильки, аккуратно сложила их у трюмо на колонке. После тряхнула несколько раз головой, расправила пальцами рассыпавшиеся по спине и по плечам волосы, еще раз провела по волосам, распутывая их, руками потянулась к полочке сбоку, чтобы достать гребень, да так и замерла, перегнувшись. В трюмо ясно отражался Арсений Алексеевич. Он стоял там, сзади, в глубине комнаты, в щели между шкафиком ампир и углом камина. Стоял недвижимо в притаившейся, словно что-то подстерегающей позе. Истомленное, побледневшее лицо, сжатые губы и челюсти и неподвижность... неподвижность каменная.

"Призрак",-- не подумала, а скорее ощутила Ксения Викторовна.

Потом их глаза встретились в зеркале, взгляды скрестились и отразили на лице Ксении дикий ужас, у Арсения Алексеевича -- смущенность и тревогу.

Призрак поспешно отделился от стены, подбежал к зеркалу.

– - Не пугайся, Ксенаша. Это -- я. Живой я, не призрачный.

– - Арсений?

– - Ну, я. А то -- кто же? Живой, не бойся.

– - Но... ты же... в городе?-- не понимая, что говорит, произнесла Ксения.

– - Значит, нет... если стою возле тебя. Вернулся с полпути. Раздумал. Приди в себя, Ксеничка, успокойся.

Он обнял Ксению Викторовну, отвел от зеркала и посадил на софу. Пошел за альков к кровати, принес оттуда стакан с водою.

– - Ксенаша. Да напейся ты. Как ты дрожишь. Опомнись. Ну, что это?

Ксения напилась и опомнилась.

– - Как ты напугал меня, Арсений.

– - Виноват. Прости. Я не хотел. Не ждал, что увидишь.

– - Не ждал?

Ксения Викторовна, что-то медлительно соображая, привстала с софы.

– - Так чего же ты хотел? Чего ждал там, в углу?
– - гневно крикнула она, выпрямляясь.-- А, понимаю. Опять караулил? Вернулся с полпути, пробрался сюда... Хотел проследить, не впущу ли любовника? Кого же? Кого? Артура? Жюля? Или кого-нибудь из лакеев?

– - Ксенаша...

– - Нечего, нечего! Довольно я прощала. Теперь из-за Артура, я видела... поняла за обедом. Боже мой, да когда же конец этому?

– - Ну, я виноват. Прости меня. И на этот раз прости...

– - Надоело мне прощать! Довольно. Твои сцены... Твои упреки... Без конца, без конца. Каждый день, каждый час новые вариации.

– - Но если это моя болезнь... мое проклятье? Имей же и ко мне хоть жалость, если не снисхождение. Разве я сам не страдаю? Не извожусь? Не мучусь? Если бы ты знала... Я вижу пред собой до того реально... Ты и он... Такие отвратительные, чудовищно гнусные картины... И мне так больно... Надо же пожалеть и меня, Ксенаша.

– - А меня кто-нибудь жалеет?

– - Я. Всегда. Постоянно. Даже когда терзаю... когда наиболее оскорбляю тебя.

– - Спасибо за ласку.

Ксения иронически рассмеялась. Хотела встать и отойти, но Арсений Алексеевич удержал ее за руки. С усилием посадил на софу обратно, сел на полу у ее ног, продолжая держать за руки.

– - Ну, будет, Ксенаша, ласточка, зоренька моя, ненаглядная. Я опять обидел тебя. Но это же болезнь, ты знаешь. Как винить человека за то, что он болен?

– - Однако человек не бьется головой о стену от того, что он болен.

– - Не бьется? Почем ты знаешь? А может, бьется и не раз? Может, и сегодня бился? Это -- такое страданье... Если бы ты могла понять! Нечеловеческое! Ты добрая, сжалилась бы... Раз навсегда простила бы.

– - Не могу. Слишком обидно. Тебе не следовало жениться.

– - Если бы знал раньше, что во мне сидит это проклятье... ни за что бы, никогда, ни на ком не женился.

– - А я на твоем месте... если бы я считала, что у моей жены такие наклонности потаскушки, как ты про меня думаешь... ни за что не стала бы жить с нею.

– - Кающегося не бьют, Ксеничка. Я признал себя виноватым.

– - А мне, думаешь, легче от этого? Завтра опять провинишься. И опять будешь каяться.

– - Не буду. И сегодня ничего не было бы. Дядя днем разжег во мне это. Как начал, как начал...

– - Дядя?! Ты способен придать значение даже его словам? Он нарочно говорит. От скуки издевается над всеми. А ты...

– - Я цену дяде не хуже тебя знаю. Но знаю и другое.

– - Интересно узнать и мне, наконец, что?

– - А то, что ты кокетка. Потайная... Почему чуть ли не каждый мужчина с вожделением пялит на тебя глаза?

– - В твоем воображении.

– - Нет, нет... Мое воображение ни при чем тут. Это факт. И ты знаешь, что правда. Почему с другими женщинами,-- тоже красивыми,-- не бывает этого? По крайней мере, в такой степени? Потому что каждый угадывает твою чувственность. Это и привлекает к тебе всякого.

– - В твоем воображении.

– - Не дразни меня. Плохо будет.

– - Опять? Господи... Арсений! Да проследи всю мою жизнь с тобою. С первого дня. Был ли хоть крошечный повод к подозрению?

– - Поводов, может, и не было. Не знаю. Они, может, и воображались мною. Но почва для них была, есть и будет. Возделанная, глубокая...

– - Какая? Какая, спрашиваю я у тебя!

– - Не будешь ли ты уверять, что вышла за меня по пламенной любви?

– - Ах, вот что. Но и ты же не по любви женился? Всего два-три раза видел меня до того. Не было времени воспламениться. Женился оттого, что нашел подходящей для себя партией. А я же не подозреваю тебя ни в каких мерзостях? Я не говорю, что выходила по любви. Мама тяготилась мною, оставляла в тени, хотела спихнуть с рук скорее. Ей самой еще жить хотелось... а тут я, живая улика ее возраста. Я ей мешала. Меня держали в черном теле, тяжело было. Ты заговорил по-человечески, и я тому была рада. Но после... разве после я не любила тебя?

– - О, как ты всегда хорошо скрывала это!

– - Ты несправедлив. В чем я не уступала тебе? В чем отказала за эти десять лет? Даже прихоти твои, даже...

– - Не хочешь ли ты напомнить, что вот и дом этот, в котором я, изверг, терзаю тебя, невинную жертву, даже и он возведен на средства жертвы?

– - Стыдись, Арсений. Дом возведен для детей наших. Они не только твои, а и мои дети. Я не о доме. Я хотела сказать... что и всячески старалась украсить нашу жизнь... Сделать ее теплее, сердечнее. Скрыть от всех все, что портит ее. Я иду на все уступки. На все решительно. От пустяков до крупного. Ты не хотел, чтобы я играла и пела...