Чтение онлайн

В мешковатом полотняном пиджаке, в смятой ночной рубахе, без жилета и нараспашку благодушествовал на свободе Павел, уже подбодренный утренним впрыскиваньем. Он отпер калитку у ворот, вышел на дорогу и остановился, глядя вдаль. По дороге кто-то катил в отдаленье, коляска сделала поворот с большой дороги к парку. Павел Алексеевич приложил к глазам козырьком руку.

– - Не Вадим ли раздумал за границу?

Но солнце на новом изгибе дороги осветило за спиной кучера три дамских шляпки, цветных и пестрых, как громадные бабочки. Одна из шляп -- белая, с серебряно-белыми блестками, похожая на опрокинутый ушат,-- взвилась с головы в воздух и приветственно заколыхалась.

– - Марго!
– - крикнул Павел громко и радостно. Он тоже замахал в воздухе мохнатой, толстой простыней и своей панамой. Из свернутой простыни летели на землю полотенце, мыло, гребешок, мочала. Павел, не видя этого, смешно топтался на месте, размахивая простыней и шляпой.

– - Марго, Марго! Маргоша...

Коляска приближалась. Уже были видны лица Марго, Жюстины и Агриппины Аркадьевны. Доносился знакомый голос Марго:

– - Павлик! Павля! Поль, Павлуша, Павленька... Павла, брат мой возлюбленный...

Еще миг -- и Марго выпрыгнула из экипажа.

– - Павлик! Павля, Поленька, здравствуй. Все такой же неповоротливый? Мой моржик, кубик, тюлень, крокодил... Рыба-кит, слоник...

Марго без шляпы, запыхавшись от крика,-- небольшая, стройная, ловкая,-- висела у Павла Алексеевича на шее, теребила его во все стороны, целуя куда попало. Вся она была в белом с русскими прошивками: белое манто, юбка и блузочка, припыленные в пути. Мать оставалась в коляске, по обыкновению, непостижимо молодая. Недаром звали ее в Натальинском уезде Иммортелькой: она не увядала. Даже как будто стала с прошлого года еще моложе, розовее. Или это падала на ее лицо тень от блекло-розовой газовой шляпки с розовыми лентами, завязанными под подбородком? В тускло-розовом легком платьице не то ампир, не то директуар с поясочком под грудью, без единой морщинки на лице, высокая и худощавая, с такой тонкой талией, что, по сравнению с нею, фигурка Марго кажется более возмужалой,-- мать все та же, какой помнят ее дети лет двадцать назад. Те же волосы, выкрашенные в прошлогодний угольно-черный и угольно-ровный, красивый цвет. Те же, как из мелких жемчугов, зубы, тот же голосок и смех. Все те же искусственно юношеские, вошедшие в привычку живые движения, прежнее щебетанье, заученные улыбки, нарочитые суживанья миндалевидных глаз...

Павел с трудом освободился от Марго и подошел к коляске поздороваться с матерью. Приложился к ее душистой руке, обтянутой ажурной, блекло-розовой митенкой. Поцеловал руку почтительно, но холодновато.

– - Здравствуй, Павел. Как живешь? Бог мой, на кого он похож? Опять потолстел. Еще больше. Небритый, нечесаный, распоясанный... Совсем хулиган какой-то.

– - Не ожидал встретить вас, мама. Отчего не телеграфировали? Выслали бы экипажи.

– - Да мы так внезапно собрались. Москиты одолели в Алупке. В один день собрались.

– - Мама хотела телеграфировать, я удержала. С тех пор как у Арсения конский завод, у него лучше не спрашивать лошадей. Я уж заметила: у кого завод, тому всегда лошадей жалко.

– - Садись, Маргоша,-- попросила Агриппина Аркадьевна с нетерпением.-- Спать адски хочется. Еле ворочаю языком. Могу недоесть, недопить, но недоспать -- выше сил моих. На рассвете вышли из вагона. Что за варварское расписанье! Садись, Марго. Едем.

– - Я, мамочка, пешком приду? Я потом... с Павликом.

– - Трогай, извозчик. Экипаж двинулся.

– - Ты куда, Павля?

– - На косу купаться.

– - Ух, и я бы выкупалась. Жаль, не взяла полотенца. В бауле у меня сверху. Извозчик, подожди! Останови его, Павлик.

– - Не стоит. Возьми мою простыню. Чистая.

– - А ты как?

– - Со мной еще полотенце. Собрать вот надо. Как тебя увидел, все растерял на радостях.

– - Павлик... милый.

– - Тебя назад свести? К купальням?

– - Не на косу же. Повернули назад к парку.

– - Павля, голубчик... как я рада тебе!

– - Бессовестная Маргошка. Не приезжала два года. Зиму целую ни слуху ни духу. Как в воду канула. Хотя бы мне написала.

– - Ага! Тебе напиши -- и все узнали бы, где я. А я не хотела.

– - Это я бы предал тебя? Да я за тебя...

– - Знаю. А все ж боялась. Могло всплыть, помимо тебя. Как-нибудь случайно. В прошлом году не могла приехать, постройкой была занята. Виллу свою строила в Одессе. Ух, и влетела я с нею, Павлик. Ну да после... потом расскажу. Слушай, что это у нас на кладбище? Церковь построили?

– - Какую церковь. Всего часовню. Родовую усыпальницу воздвиг Арсений.

– - На королевский манер?

– - В миниатюре. Можем все помирать, беспрепятственно. Всем хватит места. Склеп внизу наподобие манежа.

– - Давно готова?

– - Еще осенью освятили. Внутри художник расписывал. Васнецовские копии. И старые могилы отца, деда, бабушек -- все приведены в порядок. Видишь, какие памятники, цветники? Все лето прошлое кипела работа.

– - Решетка кругом изящная.

– - Четыре тысячи одна она стоит.

Марго, вздохнув, юмористически тряхнула каштановыми завитками своей прически.

– - Блажь,-- сказала она.-- Вроде моей одесской виллы. Или замка Арсения. Ну, к чему замок с башнями над Горлею?

Павел улыбнулся. Они обогнули прилегающее к парку кладбище и вошли в ворота.

– - Ах, Павлик... но как же я рада тебе!

– - А я?

– - Хочется все поскорей рассказать. А с чего начать, и сама не знаю. Ну, ты слышал, конечно. Я своего Постромцева в трубу. Тю-тю. Побоку. К черту!

Марго быстро, будто что-то вычеркивая, провела рукой перед своим лицом и глазами Павла.

– - А чертыхаться все не разучилась?

– - Ууу! Еще лучше умею. Но сдерживаюсь теперь. Теперь я в обществе такая приличная. Прямо не узнать. Слежу за собою. Знаешь, как я невоздержанна на язык? Бывало, такое ляпну... дядя -- отставной гусар и тот чуть не краснеет. А посмотрел бы ты теперь меня на людях. Все молчу, молчу... будто немая. Неудобно, знаешь. Соломенная вдова, щекотливое положение... И что бы я ни выкидывала, со мной ничего нельзя себе позволить. А тут всякая дрянь на тебя, как на легкую добычу, смотрит.

– - Правильно, Маргоша. Не дальше, как в воскресенье, дядя мне реприманд читал. По поводу Оксаны моей. Девка, говорит,-- неэстетично, вульгарно. Для этого есть, говорит, жены разные, не живущие с мужьями. Ее дети -- дети ее мужа, сама же она изящнее простой бабы.

– - А, старый эротоман! Жив еще?

– - Что ему? Нас переживет. Так Постромцева в тираж? Решительно?

– - К черту, к черту! Бесповоротно. Денег от меня так и не получил до конца. Ни сантима. Назло ему все на свою виллу простроила. А вилла, Павлик, несуразная. По образцу одного из шале королевы Виктории. Но пшик вышел. Надули меня с участком. Дрянь участок, в этом месте кругом земля ползет в море. Года через два может ничего не остаться. Все будет в море. Уже и сейчас дачники не снимают, боятся обвалов. Но -- пусть. В море выброшу, а Постромцеву ни сантима. Ничего. Вот: кукиш. Выкуси.