Чтение онлайн

Оксана вздыхает.

Задумчивость уже сбежала с лица Марго. Она коварно улыбается и ставит внезапный вопрос:

– - А как у вас насчет маленького? А? Все нету?

Мучительно, до слез багровеет Оксана. Еле в силах

она отрицательно качнуть головой.

– - И не ожидаете?
– - прежним эпически спокойным тоном допытывается Марго, пережевывая пирожок с вкусной начинкой.-- Тоже нехорошо. Для вас, Оксана. Тогда бы все иначе было.

– - Не дает бог, Маргарита Алексеевна.

– - Гм... Ну, бог тут ни при чем, кажется.

– - Дядя их все женить хотят,-- произносит Оксана, будто жалуясь.-- Как приедут с креслом, так сейчас женить да женить тебя надо. Других и речей не слышно.

Марго мгновенно вспоминает рассказ матери со слов Жюстины,-- как Оксана говорит, маскируя тревогу: куда ему жениться, такому толстому? Марго хочет утешить Оксану, сказать приятное, доставить радость. Она, оставляя смысл, меняет форму Оксанинои надежды. И замечает с непринужденностью, делающей большую честь ее сценическим способностям:

– - Куда уж... Где уж его женить, толстяка этакого! Оксана пунцовеет, расцветает, хочет что-то ответить, но приодевшийся Павел Алексеевич кричит из сеней:

– - Оксана. Простокваши!

– - Сейчас, барин.

Когда она убегает в ледник, Павел говорит:

– - Жулик ты, Маргарита. Тебе бы королевой быть. Обожали бы тебя подданные.

– - Что так?

– - Как ты ко всякому сердцу подобраться умеешь. И память у тебя -- королевская. Когда это было, что она про меня Жюстине сказала? А ты помнишь. Умеешь обласкать. А вот я не умею. Не выходит у меня. Но ты -- жулик.

– - Нимало не жулик. У меня симпатия к Оксане. Жалко ее, дурочку. На что она жизнь свою кладет? Не стоишь ты, толстый, этого.

Появилась простокваша.

– - Ну, рассказывай, Павля, что у вас?
– - заговорила Марго.-- Что лорд Арсений?

– - По-старому.

– - Тот же режим? То же затворничество? И сам лорд по-прежнему не говорит, а речет?

– - Все без перемен.

– - Маньяк он, Арсений. Раб своих маний. А она... Ксенаша ваша, превознесенная, хваленая?

– - И она все такая же...

– - Индюшка?

– - Что?

– - Понятно, индюшка. Индюшка, индюшка, и не возражай мне, не говори. Ни слова. Как же не индюшка? Так обезличиться? До такой степени подчиниться? Мягкотелость жирной индейки. Ничего больше.

Загремел гром.

– - Дождь?
– - изумился Павел немного натянуто.-- Вот те на. И некстати: у Арсения сено в покосах. Какая роса была с утра. Говорят, большая роса -- не будет дождика. А дождь настоящий.

Марго выглянула с крылечка в ту сторону, откуда подходила нежданная туча. Дождь сыпался густой, серый, бесшумный. Мягко ударялись капли дождя о мягкие листья акаций.

– - Нет, этот дождик пройдет сейчас,-- уверенно сказала Марго.-- Он недолгий. Набежной. И туча -- тоже. Тут есть она, тут не стало. Помнишь, как меня покойная бабушка называла: набежная Маргошка? Смотри, Павел, как красиво. Там, на грядке. Как алмазы,-- на листьях настурций. Вода накопится и бух от тяжести. А лист остался сухой, жирный. А вон мелкие капельки... как прыгающий бисер. Будто шарики ртути выскочили из термометра.

– - Малышом я любил слизывать такие капли на капустных листах. Там они крупнее.

– - Хорошее время было, Павлик. Тебе жаль детства? Мне -- ужасно. Арсения дети не пожалеют, как мы. Мудрят, мудрят над ними. Право, лучше не воспитывать вовсе. Как нас выращивали. Неряшливо, бестолочно... А для детей лучше. Росли себе на воле, как горох при дороге, и отлично было. Мама или за границей, или дома, но всегда собой одной занята. У отца -- свои дела. Зато у нас -- сколько воспоминаний осталось веселых. Помнишь, как мы с тобой разоряли сорочьи гнезда? И ты после дразнил меня, что теперь я навек останусь рябая? Нам было мило наше положение. Нам говорили: ты из Неповоевых, тебе все можно. У Арсения же не так. У него ты из рода славных Азров... значит, как град на верху горы, должен то и это... Его дети возненавидят свое дворянство и самое имя: Неповоев. И все равно не превратятся в английских пэров. Как с ними ни бейся. Главное, фальшь в основе. Неповоевы -- вовсе не аристократия. Обыкновеннейшие дворяне. Уездные предводители? Эка важность. Таких семейств, как собак, много.

– - Жаргон у тебя, Маргоша.

– - Кому не нравится, пусть не целует. Или не слушает. А, гляди, уже просинь на небе? Я права, набежной был дождик. О, я знаток природы... Боже мой, я дома? Какое это приятное сознание. Дома -- на целое лето.

– - А потом?

– - Потом что-нибудь выяснится. Мама зовет жить с нею в Киеве. Но это не подходит. Не уживемся мы, слишком разные. У нее свои фантазии, у меня свои. Я ее стеснять буду. Она теперь увлекалась негром. Всю зиму.

– - Как негром? Каким?

– - Каким... черным. Не знаешь, какие негры бывают? Настоящий, как деготь. Из цирка. Со слонами там, что ли... дрессировщик слонов, кажется. Я в пост приехала, он по целым дням у мамы. Жюстина говорит, всю зиму так. Нахал отъявленный. Туп, развязен, держит себя, как дома. И вообрази, мне вдруг вздумал делать умильные глазки? А? Ах, дрянь какая, эфиопская рожа. Я его так проучила... не скоро забудет. А мама с ним возится, как с болячкою. И вообрази...

– - Ну, Христос с ним,-- морщась, как от дурного запаха, остановил Марго Павел.-- С мамой, пожалуй, действительно тебе неудобно.

– - Мне не нравится. Одна Жюстина сколько крови испортит. Тоже нахалка у мамы. Бестия большой руки вертит всем домом. Спекулирует на том, что обожает маму. Льстивая -- до дерзости. В Алупке, например... уверяет, будто маму за гимназистку приняли. И мама верит. Верит всему, что бы ни сказала Жюстина. Та ее гипнотизирует лестью.

Павел опять поморщился.

– - Ты лучше скажи мне: ну, лето пройдет, а потом? Что потом думаешь делать?

– - Почем я знаю, что будет потом? Может, виллу свою продам.

– - И проживешь деньги?

– - Проживу, разумеется.

– - А потом?

– - Опять потом? Какой несносный. А потом умру, может быть. Не два же века мне жить?

– - Ты хуже ребенка, Марго.

– - Подумаешь, какой ментор. Тогда видно будет. Что-нибудь да придумаю.

_______________

Дней через десять после приезда Марго неповоевская семья вся оказалась в сборе. Прикатил с Беатенберга и Вадим Алексеевич с женою.

Он занял свою половину в отцовском доме. Но так тихо было возле этого дома, что дом и теперь казался необитаемым. Ни детей, ни собак, ни голосов -- ничего не слышно. Изредка, подражая Падеревскому, играет Марго Шопена; остерегаясь шуметь, толпятся у бокового крылечка по утрам больные Вадима Алексеевича, ждущие облегченья от его гомеопатических лекарств. В остальное время дом стоит точно покинутый. Белый, с серыми верандами и серыми жалюзи, одноэтажный, выстроенный покоем, с площадкой и боковыми проездами перед крыльцом,-- он больше походит на грандиозный памятник, чем на что-то жилое. Цветут заготовленные с весны клумбы перед верандами, открыты двери и окна, зеленеют в вазах по бокам каменных ступеней крыльца столетние, если не старше, исполинские кактусы, мясисто-сочные, словно обсыпанные бело-зеленой пылью. А все кажется, что в доме никого нет и он лишь прикидывается, будто в нем живут люди.