Чтение онлайн

Когда паром наконец причалил, мы выдохнули. Наивные! Это было еще не все. Встречающих на пристани не оказалось. Ошибки быть не могло – мы были единственными белыми. Протиснувшись между пассажирами, мы предъявили паспорта и сертификаты местным жандармам и вышли за пределы пристани. Опять никого. После того, как старший по команде в нелитературной форме выразил свое мнение о нашем посольстве в Киншасе, мы решили идти пешком в город в надежде встретить хоть каких-нибудь европейцев, знакомых с местностью. Куда идти, мы не знали, адреса посольства у нас не было (честно, даже не помню, был ли у него адрес – это же Африка). Тащимся мы по жаре градусов за тридцать, с тяжелыми сумками, никаких европейцев и близко не видно. Хочется пить, воды нет. Видим, какое-то учреждение. Подходим ближе – американский культурный центр. Напарник говорит: «Скидывай сумки, я тут постою, а ты зайди, попросись позвонить в советское посольство». Я в недоумении: «Вы чего? Это же американский центр!». Он хрипит: «Я отвечаю, если что, иди, сдохнем тут на жаре». Захожу. Сидит за стойкой черный. Вежливо объясняю: «Мы тут с коллегой слегка заплутали, нельзя ли от вас позвонить в советское посольство?». Отвечает, сама любезность: «Отчего же нельзя, сейчас и позвоним». Набирает номер и говорит, естественно, по-французски: «Алло, советское посольство, это из американского культурного центра говорят, одну минуточку». Передает трубку мне. Я – уже по-русски: «Алло, это советское посольство? Это такой-то, вы что, не получили нашего сообщения о приезде? Мы тут с коллегой стоим у американского центра, срочно пришлите за нами машину!». Слышу, что на другом конце кто-то подавился. «Эээ… подождите, я доложу…» Я ору, с трудом удерживаясь от мата: «Какой, к дьяволу, доложу! Машину срочно!» Там бросили трубку.

Сообщаю коллеге о результатах. Решаем ждать. А надо пояснить, что в те времена страшно боялись провокаций. И вот в посольстве сидят и гадают – этот звонок провокация или нет? Сообщение-то о нашем приезде они через Аэрофлот получили. Но только опять не знали, провокация? Или нет? Кто такие, зачем едут? Почему сообщение пришло по телетайпу?

Стоим, обливаемся потом – ручьи текут. К месту вспоминаю, как один умный человек рассказывал, что участь белого в Африке – всегда ходить с мокрой задницей. И определенно чувствую, что он был прав…

По пустой улице едет машина. Не верим глазам – это «Волга» ГАЗ-24. Наша «Волга»! За нами приехали! Теперь едет крыша у напарника. Он говорит – не верю. Откуда у них тут «Волга»? Это провокация! И тут я узнаю того, кто сидит за рулем. Он на курс старше меня, мы в одно время были в Алжире! Кричу напарнику – это Вова, я его знаю! Мы учились вместе! Вова в свою очередь узнает меня, убеждается, что это не провокация, и мы наконец едем в посольство.

А в посольстве мы попадаем в объятия консула, который начинает предъявлять нам претензии. Вы-де тут свалились, как снег на голову, да кто вы такие, да почему толком не предупредили…Впервые и в последний раз, я увидел, как мой старший товарищ озверел. Он сгреб консула за грудки и популярно объяснил ему, что с ним будет, если мы доложим по инстанции, как он не встретил людей, перевозящих дипломатическую почту. Консул был сообразительный малый. Два дня, пока мы ждали рейса, он замаливал грехи, показывая нам окрестности и кормя нас в лучших ресторанах города. Мы его пожалели, ябедничать не стали. А могли! Поехал бы он на Шпицберген19…

Все знают АН-24, около сотни этих машин еще летает по миру, хотя модель перестали выпускать в 1979 году. Гораздо меньше известен АН-30, глубокая модификация АН-24, разработанная как самолет аэрофотосъемки и воздушной разведки.

Наверное, в 1977 или 1978 году в каком-то из советских министерств родилась блестящая идея – продавать АН-30 африканским странам. (Самое интересное, что продавался этот самолет неплохо, он и сейчас еще летает в целом ряде стран.) А чтобы продать, надо его разрекламировать – нынче это называется маркетингом. Тогда же просто решили: организуем-ка мы демонстрационные полеты АН-30 в африканских странах. И включили в список осчастливленных стран и наш Габон.

Два пояснения. Во-первых, как я уже говорил, дипломатов у нас было всего четверо. Если кто-то брал отпуск, оставалось трое. А если в это время кого-нибудь посылали в Браззавиль – двое, а то и один. Во-вторых, средств связи у нас не было никаких, кроме городского телефона, который работал из рук вон плохо. Чтобы дозвониться до советского посольства в Браззавиле, в отличие от нас имевшего оперативную связь с Центром, нужно было крутить наборный диск полчаса-час, а то и дольше.

И вот посол уехал в отпуск, мы остались втроем. Нам звонят из Браззавиля и говорят: «С демонстрационным полетом к вам летит такого-то числа самолет АН-30, получите разрешение на посадку и дозаправку». Мы требуем детали, нам отвечают, что сами ничего не знают.

Я тогда еще не занимался воздушным правом, но из институтского курса помнил, что для такого разрешения нужна подробная информация: тип самолета, бортовой номер, фамилия командира, вид топлива, не говоря уже о точках влета и вылета. Но Браззавиль булькнул, что сами не в курсе, и отключился.

Сели думать. А что думать – указание надо выполнять. Накатали ноту, повезли в МИД. Там сказали, согласуют с Минтрансом. И замолчали. Дни идут, МИД молчит, мы напоминаем, отвечают – вопрос в Минтрансе. Мы пытаемся связаться с Браззой, а связи нет.

До прилета самолета остается один день. Наконец дозваниваемся до Браззы и буквально орем – сообщите в Центр, что разрешения так и нет, не пускайте к нам самолет, будут неприятности. На этом фоне советник Котов отбывает в Браззавиль, обещая сделать все, чтобы самолет не прилетел. Мы остались вдвоем, Козюня и я. Утром следующего дня звонят из Браззы и передают все (!) установочные данные на самолет. Но прибывает-то он через несколько часов! Строчим ноту, едем вдвоем, вручаем ее в МИДе и, нарушая установленный порядок – все контакты разрешались только через МИД, – мчимся напрямую в Минтранс с копией ноты. Находим дверь с табличкой «технический советник» – это значит, что там сидит француз-кооперан, «помогающий» по техническим вопросам, а на самом деле все и решающий. Излагаем суть дела. Француз смотрит на часы, хватается за телефон и звонит на контрольную вышку аэропорта. Кладет трубку, вздыхает и говорит: «Ваш самолет только что сел».

Мчимся в аэропорт. Пока мы доехали, самолет успели отбуксировать в сторонку, поставить оцепление из жандармов с автоматами, но экипаж и пассажиры еще оставались внутри. Когда мы подоспели, их попросили на выход. А там же делегация! Чиновники какие-то, типа начальники главков и т.п. Они начали возмущаться, что-де происходит, по какому праву нас задерживают. На что Козюня злобно ответил: «Вы без разрешения сели, это нарушение суверенитета государства; вы создали дипломатический инцидент и вам лучше пока помолчать!». Московские начальники примолкли.

Зато разоралась куча примчавшегося в аэропорт местного начальства. Много было всяких обвинений и даже угроз, но, к счастью, недолго. Обстановку разрядил приехавший на поле генеральный секретарь МИД Жозеф Атанде, очень опытный и выдержанный человек. Он, видимо, успел доложить самому главному – «папе» Бонго – и авторитетным тоном отдавал указания. Объявил, что самолет будет обыскан, пассажиры и экипаж могут быть доставлены в посольство, откуда выходить им запрещается; если в самолете не будет найдено ничего предосудительного, утром следующего дня его дозаправят, и он сможет продолжить полет, ну а если найдут… не обессудьте.

Командир настоял, чтобы он и штурман присутствовали при обыске (шепнув нам – еще подбросят чего). Экипаж и пассажиров отправили в посольство. И начался грандиозный шмон. Самолет буквально вывернули наизнанку. К счастью, люки с аппаратурой аэрофотосъемки на предыдущей посадке опечатали. Командир подводил к люкам каждого местного начальника и тыкал пальцем в печати. Жандармов больше всего интересовало, есть ли на борту оружие. Командир клялся, что нет никакого оружия. (Потом нам признался, что был у него ПМ, но он его так заныкал – черт не найдет.) Продолжался обыск несколько часов. Я просто потерял счет времени. В тени было +32, самолет стоял на солнце, внутри было градусов 50, не меньше. А мы все время следили, чтобы чего-нибудь не подкинули. Наконец, закончили. Вылезаем из самолета, грязные немыслимо – белые рубашки давно уже стали черными, в пятнах какого-то то ли мазута, то ли солидола… Красавцы.

Генсек МИДа смотрит на нас и спрашивает: «Ну, и кто из вас наиболее ответственный?» Козюня пискнул: «Я!» «Ну, тогда завтра в 11 часов ко мне на ковер», – говорит генсек и отбывает со своей свитой.

Вылет назначили на 5 утра. В посольстве было всего 4 квартиры, то есть 4 спальни. Из-за маленького ребенка нас с женой из спальни выселять не стали, а три спальни в других квартирах уступили летчикам, чтобы поспали перед полетом. Их хозяева провели бессонную ночь в посольстве. А остальная часть экипажа и пассажиров напропалую бухала до утра в его гостиной.