Чтение онлайн

— Вот еще сук… А вот какая большая палка, почти дерево! Возьмите, Семен Петрович! Откуда дровишки? Из леса, вестимо! — Нина собирала сучья и клала их на руки главного бухгалтера. От сучьев пахло сухой землей, травой и земляникой — зима не смогла вытравить летние запахи, от Нининых рук, когда они оказывались перед лицом Рудакова, — теплой комнатой и влажным козьим пухом (пуховые домашние варежки!).

Они ушли довольно далеко. Голоса совсем перестали быть слышными. Вдруг Нина остановилась, подбила снизу локтем руки главного бухгалтера, и сучья полетели в снег.

— Что вы делаете? — удивился Рудаков.

— Ну их! Хватит! Надоело! Давайте лучше знакомиться. Садитесь.

Они сели на кучу сучьев.

— Расскажите о себе. Только честно. Без вранья. Начинайте.

— Начинайте вы, — сказал Семен Петрович.

— Нет вы! Я же первая попросила.

— Что я вам могу рассказать… — Рудаков задумался. Вся жизнь промелькнула у него перед глазами. Он не нашел в ней ничего интересного, заслуживающего внимания молодой девушки.

— Мне скоро пятьдесят два года, — сказал Семен Петрович занудным голосом, каким обычно рассказывают биографии на собрании. — Я работаю главным бухгалтером на заводе стиральных машин. Женат, имею детей. Что еще? — Рудаков задумался. — Наград не имею… За границей не был. Морально устойчив. Пью умеренно.

— Это плохо, что пьете умеренно, — покачала головой Нина. — Значит, вы скучный, расчетливый человек. Все непьющие люди зануды, если не хуже. У них слишком много времени, чтобы все продумывать. Непьющие все знают, всех поучают. А пьющий вечно занят: когда пьет — ищет смысл жизни, а когда трезвый — думает, как бы опохмелиться. Ну как вам нравится моя философия?

Семен Петрович рассмеялся.

— Странноватая. А вы пьющая?

— Нет. Я страшная зануда. Поэтому и пригласила вас на танец, потому что вы показались мне хмельным и веселым. Как Стенька Разин. Вы знаете, что вы похожи на Стеньку Разина?

— Я? Ну что вы!.. Никогда бы не подумал.

— Да. Вы такой мощный, молчаливый, и на лице у вас решительность и сила. А еще вы похожи на дуб. Вы проживете сто лет. Или сто три.

Семену Петровичу стало неловко. Никто из женщин не говорил о нем так даже в молодости. Да и не только женщин, вообще…

— А теперь вы расскажите о себе, — поспешил главный бухгалтер перевести разговор.

— Наклонитесь поближе.

Рудаков послушно нагнул голову.

— Какая у вас крепкая шея…

Нина обвила его шею руками и поцеловала в губы. Потом она резко отвернулась и обхватила колени руками. Наступила тишина. Слышно было, как потрескивают елки да иногда с шуршанием, скользя по ветвям, падали шишки. Лунный свет обтекал их фигуры, темную кучу хвороста и устремлялся в танцующую искорками даль.

— Мне двадцать пять, — глухо сказала Нина. — Это я на вид такая щуплая… А на самом деле я старая… Целых двадцать пять… И остался еще один…

— Чего один? — не понял Рудаков.

— Год.

— Чего год?

— Жить…

Рудаков хотел рассмеяться, но что-то удержало его. Он дотронулся до Нининого плеча.

Девушка сжалась, спрятала лицо в колени. Семен Петрович, который не убрал руку с плеча Нины, почувствовал, как задрожала ее спина. Послышались сдавленные звуки.

Его знакомая глухо смеялась. Рудаков отдернул руку. Что за странная девушка! И вдруг он понял, что это не смех, а задушенные рыдания.

Семен Петрович совсем растерялся.

— Ну что вы… Что за мысли… Вы совсем молодая. Подумаешь — двадцать пять… Вам еще жить да жить…

Нина вдруг разогнулась и посмотрела в лицо Рудакова.

Глаза ее были сухими.

— Разве вы не знаете, что это за дом? — спросила она.

— Какой дом?

— Наш санаторий.

— Нет… — пробормотал главный бухгалтер. — Я думал, самый обыкновенный… Хотя…

— В этом санатории каждый знает свой срок, — строго сказала девушка. — Знаю и я свой. Это туберкулезный санаторий.

Рудаков не нашелся что сказать. Несколько минут они сидели молча. На луну набежало облачко, и сразу стало темно и холодно. С земли поднялся, словно он только и ждал этого момента, длинный извилистый ветерок и пошел рыскать между деревьями, коварно припадая к сугробам. Елки будто раздвинулись, разбежались до самого края света, и стало казаться: на всем белом свете стоит этот холодный лес и дует коварный низкий длинный ветер.

Сверху на Нину и Семена Петровича посыпались иголки… Девушка машинально стряхнула их с коленей.

— Но почему? — спросила она. — Почему именно я? Хотя бы уж пожила… А то ничего не видела, ничего не испытала… Даже не стала матерью… А ведь каждая женщина должна превратиться в мать, иначе зачем она?

Нина замолчала. Едва слышно шурша, сыпались иголки. Облачко еще плотнее затянуло луну, и Рудаков перестал различать лицо говорившей.

— Может, еще все устроится, — пробормотал главный бухгалтер, лишь бы что-то сказать.

— Я росла счастливая, — продолжала Нина, не обращая внимания на его слова. — Никогда не болела… Отца, правда не было, он бросил нас, когда я еще не успела родиться, но у меня была очень хорошая мама. Добрая, ласковая… Учительница черчения… Она научила меня рисовать. Я хорошо рисовала… Мама считала, что из меня выйдет художница… Да и не только мама… Я любила одного мальчика, и этот мальчик любил меня… Мы мечтали со временем пожениться и иметь пятерых детей… Я люблю детей… Потом все разлетелось… Как ледяная ваза на пол… Одни осколки… Да и те скоро растают…. Мама заболела. Потом умерла… В художественное училище меня не приняли по состоянию здоровья… Ведь это только считается, что у художников легкий хлеб, а на самом деле они трудятся, как грузчики… Мальчик меня бросил, как только узнал, что я заболела…

Тучка на луне постепенно разрасталась, темнела, в середине ее появились концентрические широкие образования, похожие на безобразный нарост на стволе дерева. Посыпался мелкий, как мука, снежок.

— Ладно, — Нина резко встала. — Пойдемте, а то нас уже заждались. Да и вам неприятно. Приехали повеселиться…

Семен Петрович грузно поднялся — ноги затекли.

— Хотите, я нарисую нас? — Девушка взяла палку и быстро, несколькими штрихами, изобразила на снегу две фигуры: медведя и зайца. — Это мы с вами. Похоже?

— Очень… — Семен Петрович был удивлен. В медведе и зайце он уловил сходство с собой и Ниной, хотя всего было несколько линий: пять прямых и три изогнутых.

Они постояли немного, наблюдая, как снег постепенно засыпает их изображения. Сначала исчез заяц, потом медведь…

…Когда они вернулись к костру, все были уже изрядно пьяны, шашлыки съедены, а про Семена Петровича и Нину совсем забыли. Шофер Толя включил приемник, и компания весело топталась в снегу под звуки быстрой, ритмичной музыки.