Чтение онлайн

равно нет? Нет, наверное, все-таки не так. Тут, наверное, какое-то слово

пропущено. Не при-ком-то-бытие. А при ком? Тут нужно что-то подставить,

как в кроссворде, и тогда все сразу сойдется и станет ясно. А какое бытие?»

Стоять было тесно по-прежнему, к тому же обе руки заняты — портфель

и сверток с рыбой, и это ограничивало свободу передвижения и

ориентировки. Но и так было ясно, что аэровокзал — крохотулечка, метров,

наверное, сто, а то и семьдесят квадратных. На этом мизерном пространстве

находилось человек сто пятьдесят с вещами, а также кресла, конечно,

занятые, стойки регистрации, весы (на них тоже сидели). Где-то вдали, за

телами и вещами, угадывалась, унюхивалась по помойному запаху

слаборазведенного кофе с молоком, коричневатой такой бурды, и буфетная

стойка. Но было до нее, как до бога. Хорошо, что Евдокимов успел

позавтракать в гостинице.

«А на сколько же он все-таки задерживается?» — подумал Евдокимов и

сам удивился спокойной мудрости этой мысли: конечно, самолет прилетит,

объявят посадку, и сразу все это кончится, нужно только узнать, когда

самолет прилетит. Но как узнать, если не пошевелиться, а радио молчит —

полное отсутствие информации, сенсорный голод.

И тут опять пришла мысль о Тростянском —двадцать пять рублей, о

справке — будет строгой и объективной, о Листоедове — теперь-то уж не

подкопается, да и вообще какие могут быть претензии к человеку,

пережившему такие злоключения и сдавливания со всех сторон.

Этот слой вопросов проскочил легко, без задержки - еще в машине когда

ждали вертолет, все было ясно. Что там еще — в смысле первоочередных

задач? Дом. Динь-дом! Динь... Слышен звон кандальный. Твой дом, твой

дом — распрекрасный, дальний. «Кинь дом, кинь дом» — слышно там и тут.

Это вас повестка вызывает в суд.

«Надо же, — удивился он, — песню сочинил! Ну-ка, а еще?»

Но тут проснулось радио и объявило посадку на местный рейс. Толпа

пришла в движение, как будто все только и собирались лететь в Залив

Креста, а на самом деле из-за тесноты, выпуская немногих счастливцев на

улицу. В этой суматохе Евдокимова развернули раза три вокруг его

собственной оси, и потом он еще минуту отыскивал свое прежнее

положение и, как только нашел, извернулся направо, в надежде увидеть ту

самую женщину. Но Спина улетела, наверное, или вынесло ее потоком

счастливцев на улицу —хотя это вряд ли, ее не вынесешь. Так или иначе, но

Спины не было, и Евдокимов вдруг почувствовал такую боль, такой ужас

одиночества, что хоть кричи.

Работая локтями, благо стало чуть свободнее, он пробился к автомату и

набрал номер Туркина.

— Василий Романович на объектах, — ответила секретарша, — звоните

после обеда.

Параллельно в трубке звучало радио — родина слышит, родина знает.

«В Москве час, — сказала диктор, — Передаем ночной выпуск «Последних

известий».

5

— ЦСУ сообщает: трудящиеся промышленных предприятий еще трех

союзных республик —Латвии, Белоруссии и Азербайджана рапортовали о

досрочном выполнении годовых заданий. Это результат дальнейшего...

«Она уже спит, конечно, — подумал Евдокимов и представил

зеленоватый — из-за широких и длинных, во всю стену, штор — мрак

спальни в их квартире на двенадцатом этаже, сладкий запах ее ночного

крема, вялую мягкость беззвучной постели, услышал частое посапывание

четырехлетнего Яшки, свернувшегося рядом на кушетке за приставленным

— чтобы не упал — стулом, увидел в промежутке штор тихую панораму

спящего микрорайона, состоящего из длинного ряда бесконечных

пятиэтажек, очерченного такими же темными пиками шестнадцатиэтажных

домов, бессонные глаза далеких каркасов-строек за Аминьевским шоссе.

Все было, как и тогда, когда он вставал с ее кровати после недолгого и

безмолвного сближения и шел на свой диван в большую комнату, успев

увидеть мельком в промежутке штор мягкий снежок, засыпающий всю эту

панораму, и услышать, сверх всего, тихий шум, идущий от

иллюминированной градирни.— Уже второй, должно быть, ты легла, в ночи

млечпуть...»

Утром он приглядывался к жене, стараясь увидеть, заметить хоть что-то

необычное: не каждую же ночь он приходил к ней, в конце концов, должно

же это хоть как-то на нее действовать, пусть не в лучшую — хоть в какую

сторону. Но ничего не видел — обыкновенное спокойствие, размеренная

деловитость, привычная мягкость. Встала раньше, заглянула в большую

комнату — послушай Яшку, пока я умываюсь. Потом каша или омлет для

Яшки, пока он или одевает ребенка, или умывается-бреется, если ребенок

еще досыпает. Дружеская перепалка со свекровью, которая встает позже

всех, потому что страдает бессонницей, — из-за того, кто будет варить

кофе, при этом одна норовит оттолкнуть другую от плиты, кухонные

энтузиастки и верные друзья. Потом кофейная церемония за столом, в

которую вплетаются и Яшкины капризы, желающего невесть чего с утра

пораньше —на эскалаторе, например, покататься («Иди обувайся!» —

говорит ему Евдокимов, и Яшка с восторгом сползает со стула), и

агрессивные вылазки вконец проснувшейся Веры Яковлевны и норовящей

подбросить им — всем и каждому в отдельности — лучшие кусочки того

или другого, которое она, конечно, с нынешнего утра не любит всю жизнь.

Заключительный марафет, пока он одевается, чтобы уже уходить (он уходит

раньше). Дежурный поцелуй и дежурный вопрос: «Ты сегодня не задер-

жишься?», когда он уже в

передней И она выскакивает с

полураскрученными локонами, чтобы его проводить.