Чтение онлайн

отказалась, и под утро, помыкавшись сначала в кресле, а потом на полу, на пальто,

и основательно продрогнув, Евдокимов совершил дерзкую вылазку, которая,

ошеломив сонную противную сторону, имела полный успех. Однако долго

торжествовать победу и пировать не пришлось— только три дня, в течение

которых Полина, сославшись на моральную травму, не ходила в театр и проявляла

чудеса заботливости и нежной привязанности. А потом началась круговерть

репетиций — спектакль готовился к сдаче, в том числе и ночных — снова крики за

стеной, падающая мебель — делали выгородки. Весь набор удовольствий, только

без чайников.

«Чтоб тебя там изнасиловали!—метался по своему номеру в эти часы

Евдокимов. — Чтоб тебя там трахнули как следует. И не ори больше!»

Вот такой получился нестойкий треугольник — без особой радости и никакой

гармонии. Но хоть было что вспомнить. И, вскипая бессильной яростью,

вызванной инертностью жены, ее реальной или мнимой изменой, Евдокимов

хватался за это воспоминание, как за спасательный круг, повторяя про себя с

мальчишеским, конечно, торжеством: «А у меня было это!»

Нет, молоденькие девицы для надежной треугольной конструкции не

годились. Не лучше было нарваться и на какую-нибудь замшелую тетю, которая,

вынырнув из горячей привязанности к кошке-собачке-канарейке, вопьется в тебя,

как изголодавшаяся в пустом жилье клопиха — и ты станешь для нее и кошкой, и

собачкой, и кенарем, полной ее собственностью на полном довольствии, но без

права выйти на улицу без ошейника или вылететь в форточку. Такое удовольствие

Евдокимов мог представить — гипотетически, и оно его не привлекало.

Вероятно, для этой конструкции наилучшим образом подошла бы спокойная,

замужняя женщина лет тридцати с небольшим — не шлюшка, конечно, но почему-

то недовольная мужем — скажем, его меркантильностью, бездуховностью, что ли,

только не совсем уж романтическая дура — такие в любом возрасте встречаются,

и не стяжательница, которой не хватает на мелкие удовольствия выделяемых

мужем сумм—транжирить Евдокимов и здесь не собирался, — но может же быть

такая: спокойная, замужняя, не корыстная, не дура, не страхолюдина и не

шлюшка, конечно. С такой возникли бы прочные, надежные и необременительные

отношения со свиданиями раз-два в неделю без всяких эксцессов, типа «где ты

был раньше», «ненавижу твою жену», «ты бы ушел ко мне, если бы я тебе родила

сына» и так далее. И пусть тогда будет у жены этот ее профессор, доктор наук —

хоть академик.

Евдокимов пытался представить себе существование этой конструкции во всех

деталях или даже другой— четырехугольной и находил, что и та и другая будут

работать. Он думал о том, что его связь с другой женщиной не только не помешала

бы его нормальным и самым интимным отношениям с женой, но и, напротив,

укрепила бы их, устранила бы их монотонность и избавила бы его от мук ревности

— что ревновать, если сам грешен. Он подумал и о том, что если бы, будучи

грешником, узнал бы о романе своей жены с кем-то, то отнесся бы к этому гораздо

спокойнее и, может быть, так бы это и существовало, если ей это очень нужно.

Может быть? Да, может быть. И, может быть, даже очень вероятно, что так бы

оно все и было. Но ведь это разврат? Наверное. Наверное, это гадко, низко, подло.

Но он не был уверен в том, что это действительно так плохо. Если бы это

случилось у кого-то, он ни минуты не сомневался бы в оценке — разврат. А про

себя, про ту же самую ситуацию, если бы сам в ней участвовал, он бы так сказать

не мог. Почему? Из врожденной похотливости, испорченности, аморальности?

Может быть. Что уж тут защищаться.

Но разве лучше жить в этой цельноморальной, высоконравственной

конструкции «я—она» и претерпевать нынешние муки самому, мучить жену,

мать, сына? Или лучше, что ли, развестись, сломать семью — остаться без сына,

нанести удар матери? Кто от этого выиграет? Жена? Но, может, ей эхо тоже

совсем не нужно?

Так что же лучше?

«Тайные мысли о браке и семье, — думал Евдокимов, перекладывая из руки в

руку надоевший портфель. — У кого их нет? Вопрос на засыпку».

14

Стало вдруг свободнее — наверное, потому, что пассажиры (встречающих тут

едва ли было много, а те, что были, наверняка улетучились последним

вертолетом— чего ждать, если аэропорт закрывается на неопределенное время)

оккупировали площадку за стойками. В толпе образовались проходы, как

промоины в снегу, и можно было уже не только повернуться, но и сделать шаг-

другой, можно было даже попытаться протиснуться к буфету или к двери на

улицу.

«Выйти? — подумал Евдокимор.— Посмотреть и тот-час вернуться. Никуда

этот вокзал пока не улетит. Да и рыбу выкинуть нужно. Что я, действительно в

Москву ее повезу? А снова сюда войти обязательно сумею. Народу меньше стало»

15

«Вопрос на засыпку» — из студенческого жаргона. Вот и давайте, думал

Евдокимов, не будем забывать, кто есть кто. Был студентом, стал инженером, в

настоящее время, пожалуй, больше чиновник, чем инженер, но и этой работой кто-

то должен заниматься. Впрочем, последнее к делу отношения не имеет. Вот и

рассчитывай конструкции применительно к разным строительным материалам. А

при чем тут души? Ты строитель, и нечего лезть во все эти человеческие тонкости.

Твое дело проект, план, ход выполнения, причины срыва, расстановка кадров.

А в моральных вопросах, даже если они касаются лично тебя, выворачивают

тебя наизнанку — как быть? Своих суждений не иметь? Руководствоваться имею-

щимися нормами, устоявшимися воззрениями? А если эти воззрения не