Чтение онлайн

вот так — с ударением на последнем слоге.

Так он и вскочил, и Евдокимов сразу же сел на кровати, чтобы Яшка быстрее

осознал свою ошибку, и тот с ходу затараторил — чисто и правильно, только

буква «эр» еще не выходила, и он ее пропускал:

— Папочка! Мне сейчас такие добые звеи снились!

Поддерживая его, когда он писал, и потом, натягивая ему пижамные

штанишки, Евдокимов почувствовал ужасающую беззащитность этого

длинненького, хрупкого тельца и, наверное, сжал его, обнимая, сильнее, чем

следовало, потому что Яшка укоризненно зашептал ему в самое ухо:

— Волчишка! Что ты делаешь? Не дави меня так, я ведь ланеный.

И стал медленно, картинно падать на спину, раскинув руки и закатив глаза:

Как и в каждой семье, у них у всех были клички: Евдокимов — Волчишка, если у

Яшки было нежное настроение, или Буратино, если Яшке хотелось щегольнуть

знанием чего-то перед глупой деревяшкой. Жена была Котом Васькой или

Васенькой — опять-таки в зависимости от Яшкиного настроения, а Вера

Яковлевна— санитаркой, с которой обычно и происходила игра в раненого

Дорожкина или Алексея Петровича Мересьева (смотрел кино по телевизору), а

также Черепахой Тортилой и каким-то морским чудовищем, имя которого

трусоватый Яшка произносил беззвучно, одними губами. У него самого прозвищ

было огромное количество, и он сам выбирал, кто он такой в данную минуту.

И вот тогда, ощущая беззащитность этого хрупкого тельца, Евдокимов с

особой ясностью почувствовал, на какой тонюсенькой ниточке-веревочке-веточке

зависло его счастье и как легко оно может упасть и разбиться вдребезги. И ему

стало страшно.

Он не разговаривал с женой с того самого вечера. Она, после нескольких

попыток заставить его объяснить причину молчания, тоже замолчала, и теперь в их

квартире стояла кромешная тишина, нарушаемая лишь для того, чтобы Яшка ни о

чем не догадался и чтобы Вера Яковлевна не так переживала — вежливое

спокойствие, под которым отчаяние и еще бог знает что.

10

Радио:

— Пассажира Евдокимова, вылетающего в Москву, просят зайти в отдел

перевозок.

Продавливаясь сквозь с трудом расступающуюся толпу, Евдокимов гадал,

зачем и кому он понадобился.

Звонил Туркин.

— Александр Александрович, — сказал он, —обстановка складывается

напряженная. Аэропорт вот- вот закроется — идет сильный циклон. Они даже не

знают, успеют ли посадить московский борт, а обратно он уже не полетит. Может

быть, вы пока вернетесь? Я договорился, последний вертолет вас возьмет.

— А на сколько циклон?

— Кто его знает! Может, к ночи утихнет, а может, неделю дуть будет.

— Но может так случиться, что московский рейс все-таки придет и я на него

опоздаю?

— Все может быть. Это ведь авиация.

— И еще северные условия.

— Я вижу, вы не унываете, — засмеялся Туркий,

— Уже нет, Но что же, правда, делать?

— Решайте. Номер в гостинице вам заказан. А там небось и присесть

негде.

— Да, спасибо за заботу, — вспомнил Евдокимов,— спасибо. Хотя и не

стоило себя утруждать.

— Чепуха, — торопил Туркин, — так решайте: остаетесь или вернетесь?

«Вот Спина удивится, если я вдруг исчезну, —подумал Евдокимов. — Ну,

скажет, какой барин — начальник, наверное, а мы тут выстаивай. А сначала и

не показался вовсе».

— Да нет, — сказал Евдокимов без всякой грусти и сомнений. —

Сегодня ведь уже двадцать четвертое, каждый день дорог. Я останусь, а то

вдруг рейс пропущу. Придется здесь Новый год встречать.

— Вы оптимист, — опять засмеялся Туркин.

— К тому же не знающий северных условий,-— поддержал его

Евдокимов. — Спасибо, что позвонили, Я остаюсь.

— В случае чего звоните, мои телефоны вы знаете. Звоните в любое

время.

— Спасибо. А вы там погодой займитесь. Что она у вас безобразничает?

— Непременно.

Ничто не связывало их больше. Поэтому можно разговаривать просто и

даже смеяться. Отказавшись вернуться в город, Евдокимов чувствовал себя

чуточку героем, и ему хотелось смеяться погромче, чтобы все поняли, что он

ничего не боится.

11

Вера Яковлевна была женщиной невыносимой. Такой же свекровью. И

такой же матерью. Невыносимость ее объяснялась тем, что она была

безгранично добра и самоотверженна, старалась чуть ли не одна везти

домашний воз, всех кормить, холить. И была в этом своем стремлении

чрезвычайно навязчива, отбиться от ее приставаний не было никакой

возможности.

Впрочем, невестке, исповедующей в критические минуты принцип «не ты

меня родила!», еще как-то удавалось защититься, но Евдокимов пощады от

своей матери не видал и не раз утром, стоя в набитом тамбуре электрички, с

подвыванием мчащейся к Киевскому вокзалу, думал, что притиснутые к нему

люди слышат, чувствуют, как колотит его нервная дрожь после разговора с

любимой мамочкой — может, и правда слышали.

Спор мог возникнуть из ничего, из ерунды (только так он и возникал) —в

каком белье, простите, Евдокимов сейчас пойдет? Теплом или нет.

— Мне же, черт побери, пятый десяток! — вопил выведенный из себя сын.

— Для меня ты все равно еще маленький, — парировала Вера Яковлевна, —