Чтение онлайн

И ничего, ничегошеньки больше, кто бы ее побрал! Ни капли нежности

сверх нормы, никаких, конечно, жалоб, что больно где-то, или след остался

(позволит она его оставить — на секунду раньше взовьется, как ракету), или

боится она чего-то. Но хотя бы раздражение проскочило, потому что де

всегда на то ее добрая воля бывает, иной раз вместо воли смирение дей-

ствует— ну вот наутро и окрысилась бы, черт подери, свела бы счеты, раз

Яшка не спит, а Вера Яковлевна в ванне полоскается, не услышит. Дудки..

«Ты яичницу будешь или всмятку сварить?» — «Всмятку!» — «А может,

лучше яичницу сделать?».

И длится это уже почти два десятилетия — с разными нюансами, но в

принципе одно и то же, с ума сойти можно.

С ума Евдокимов не сошел, но уже давно —лет, может, пятнадцать назад

появились у него такие жесточайшие приступы ревности, что он чувствовал

себя — крохотная частица сознания оставалась — невменяемым,

неуправляемым. Потому что не может же быть живой человек бесстрастной

куклой—-ну, не может же! Значит, кто-то у нее есть.

6

Опять проснулось радио:

— К сведению пассажиров! Вылет рейса Анадырь — Залив Креста

задерживается по метеоусловиям трассы. Повторяю..

Для идиотов, — мелькнуло у Евдокимова, и он засмеялся— ну и

хорошо, значит, и Спина не улетела, сейчас придет, а то несправедливо —

она улетела, а он нет.

В зале ожидания стало еще теснее, а дверь стучала и стучала, вталкивая

новых пассажиров. Евдокимов пытался развернуться, чтобы увидеть, кто

входит, но теснота мешала. Оставалось только надеяться на высшую

справедливость.

7

«Так о чем я? — подумал он, убедившись в тщетности своих попыток.

— Ах, да — динь-дом».

Он пристроил сверток с рыбой у ног, зажав его коленями, чтобы дать

отдохнуть занемевшей левой руке и заодно взглянуть на часы —

одиннадцать десять — десять минут второго по-Москве, уже второй,

должно быть, ты...

Но кто? Самое — тут и слово не подберешь—какое, потому что, если

прекрасное, то это, конечно, правильно, с одной стороны, а с другой — что

же тут прекрасного, если кто-то должен быть, а его нет, ужасное — тоже не

годится, тоже только с одной стороны рисует ситуацию, в общем самое

какое-то заключалось в том, что никаких зацепок для ревности Евдокимов

не получал, не было их, черт подери, словно вообще ничего не было. И

приходилось строить такие воздушные замки, на такие смелые

предположения идти, что любой писатель-фантаст позавидовал бы.

Но писатель за свои домыслы гонорар получает, а тут никаких тебе

аплодисментов, никакого удовлетворения от могучего взлета фантазии,

кроме исступленной, не знающей выхода ярости. Но только спокойно, крик

ничего не решает. Тем более сейчас, когда ситуация совершенно критическая, или

— или.

Поводом послужила поздравительная открытка, которую жена получила к

седьмому ноября, даже не открытка, а роскошное такое письмо в длинном празд-

ничном конверте. Чепуха, конечно, она таких штук десять получила, но,

простите, почему «с теплыми дружескими чувствами» и «Ваш», когда он в

другом институте работает, доктор наук и завкафедрой — при чем тут «Ваш» и

кто «Ваш»?

Почему на торжественное собрание ты пошла к ним на кафедру, хотя там у

тебя только четыре часа в неделю, а своей лаборантке наврала, что нездорова?

Почему ты вернулась с этого собрания с букетом роз? Ты что, старый

большевик, в подполье работала? Да там таких почасовиков четыре или пять —

неужели каждой по букету выдали? Или это за ваш неоценимый вклад в науку,

представленный в сборнике того института (а не своего), который потом

пришлось выкупать в количестве двадцати экземпляров?

А потом глаза — их-то ведь не спрячешь. Диковатые, вдруг раскосые,

сумасшедшие какие-то. Они столкнулись тогда в передней — Евдокимов вышел

из спальни, где укладывал Яшку, а жена только вернулась, еще плащ не сняла,

шарила босой ногой по полу, отыскивая тапочек, потому что руки были заняты —

сумочка и этот самый букет.

— Все в порядке? — спросила она шепотом, потому что с самого начала в

их доме установилось правило: не говорить громко, когда Яшка спит. — Ты не

сердись, я шампанского немножко выпила на кафедре.

И коридоре было почти темно — свет только от телевизора из большой

комнаты, перед которым сидела Вера Яковлевна, сократив звук до безголосого

минимума. Но все равно видны были эти сумасшедшие глаза.

8

Евдокимов вдруг почувствовал, что Спина вернулась— словно ему в затылок

маленьким молоточком постучали. «Да зачем мне это? — подумал он, обора-

чиваясь. — Конечно же вернулась. Никто ведь не улетел».

За частоколом голов он увидел ее или похожую пыжиковую шапку — самую

макушку. Ну, значит, вернулась.

Следующий день был нерабочий — то самое седьмое ноября. По

установившемуся правилу, в нерабочий день Яшка принадлежал ему—

формулировка, может, и не очень точная, скорее он, Евдокимов, принадлежал

Яшке. Но дело не в словах. И когда она встала и занялась умываниями-

прихорашиваниями, а потом чем-то сдержанно громыхала через стенку, на кухне,

старалась соблюдать правило о тишине, он перекинулся из большой комнаты в

спальню — досыпать и контролировать Яшку, который тоже досыпал, явно из

последних сил, разбрасываясь и причмокивая, словно убеждал себя, что спать он

еще хочет, а на самом деле собирал неоформившиеся силенки для решительного

броска — чтобы вскочить и крикнуть сиплым со сна голосишкой: «Ма-ма-а-а!»,