Чтение онлайн

— не хочется считать. Да и не имеет это никакого значения — утром, днем или

ночью. Какая разница?

«На смелый полет крещу вас. Лети, молодой орел!» — это, наверное, уже она

говорит.

«Молодой орел» — конечно, красиво, и он действительно будет лететь со

скоростью, не уступающей орлиной, и не такой уж старый — то есть в принципе,

можно о нем и так сказать, хотя, конечно, чувствуется в этой фразе некоторая

ирония, а сегодняшнему настроению Евдокимова ирония никак не отвечала,

потому что ирония — оружие и защита слабых, боящихся кинуть вызов

противостоящим силам и вступить с ними в решительную борьбу.

Но, с другой стороны, ведь это она так говорит — лети, мол, дорогой мой, тебе

ли, все перенесшему, юный мой взгляд тяжел. Оставим женщине ее природную

слабость, пусть она так и говорит, как думает.

Или лучше ничего не говорит. Пусть будет ночь или поздний вечер (хватит у

него сил, чтобы дождаться, даже если прилетит он утром), и она будет молча

уступать его рукам, только приподнимая голову, чтобы разглядеть в полутьме, не

сползло ли с Яшки одеяло.

И утром снова будет свидание с Яшкой, который вскочит, взлетит в своей

кроватке, как пружина, с криком: «Ма-ма-а-а!»— и увидит обожаемого Волчишку,

который через полчаса станет Буратиной, потому что за эти две недели Яшка

приобрел огромное количество сведений и ему совершенно необходим

бестолковый, ничего не соображающий деревянный слушатель.

Все будет, все есть и было прекрасно и замечательно. А всякие сомнения,

страхи и предположения, а также проектирование разных многоугольных

конструкций нужно оставить, выбросить, забыть. Потому что — что из того, что

она не похожа на какую-нибудь шлюшку, которая показывает в постели чудеса

акробатики? С такой, что ли, надежнее строить семейную- жизнь?

Он заснул так же стремительно и неожиданно, как и жил всю эту ночь, и не

слышал, как, проснувшись, опять загудел аэровокзал, не почувствовал, цак сжа-

лившийся парень переложил его в свое кресло. Потом объявили прибытие

московского рейса; это он тоже не слышал.

Когда объявили посадку (а регистрации не было — вероятно, потому, что

пассажиров и на один салон не набиралось), та самая дама, что сидела слева от

него, разбудила его. Он садился в самолет в полусне, уже, чувствуя, что болит,

словно в жесточайшее похмелье, голова.

Померкли плафоны, и зажужжало магнето (или как там у них эта штука

называется?), раскручивая турбину. Мотор зачихал и завелся, и в салоне опять

стало светло. Плафоны гасли еще раз, еще и еще, пока не заработали все четыре

движка. Самолет качнулся и двинулся на полосу.

«Что я наделал!» — подумал Евдокимов, и в памяти его промелькнули,

события минувшей ночи, все его движения-перемещения, вспомнилось неизвестно

откуда взявшееся настроение победителя и дурацкие рожденные им мысли и

выводы. Да, тот человек мог все так просто решать, но ведь Евдокимов не тот,

самозванец он в лучшем случае, а в худшем — беззастенчивый хвастун и болтун,

вот что он такое, и права она тысячу раз, если наставляет ему рога с этим своим

профессором и доктором наук, хорошо еще, что не с ассистентом или лаборантом

— так хоть честь какая-то.

— Извините меня, — сказал он все той же даме, которая и здесь оказалась

рядом, - Я, кажется, не очень правильно вел себя вчера вечером. Глупости какие-

то говорил.

— Ничего, — откликнулась она охотно. — Я сразу поняла, что вы немножко

навеселе. Конечно, ожидание, безделье—как тут не выпить? Все вы, мужчины,

одинаковые.

Длинные дин в

середине лета

Вина и заслуга детей в огромной степени ложится на головы и

совесть их родителей

Ф . Э . Д з е р ж и н с к и й

П е р в ы й д е н ь

— Нин! Нинка!

Было около пяти, жара спадала, но ветер утих и было еще душно. Окна,

выходившие во двор, были закрыты занавесками, простынями, газетами, и

двор казался вымершим:

Наташка рослая, кажущаяся старше своих шестнадцати лет, но еще по-

детски круглолицая и нескладная, в выцветшем коротком сарафане — стояла

одна посредине пустого двора и со злостью смотрела на окно в третьем этаже.

— Нинка! — опять крикнула она и погрозила окну кулаком.

Наконец занавеска в окне дрогнула, и мелькнуло чье-то лицо.

— Открой! — крикнула Наташка и побежала в парадное.

Нина встретила Наташку на лестнице перед дверью.

— Оглохла?— спросила Наташка.— Уши ватой заткнула?

— Мать дома. Я ждала, когда она на кухню уйдет. Она в магазин

собирается.

Нина говорила почти шепотом и все время оглядывалась на неплотно

прикрытую дверь.

— Некогда, — сказала Наташка. — Ну ка повернись!

— А зачем?

— Ну повернись. Жалко тебе?

— Жалко знаешь где? — спросила Нина, но все-таки повернулась.

— Все хорошо, только спереди нужно будет подложить.

— Что подложить?

— Платье синенькое дашь?

— Меня мать убьет!

— Нин, очень нужно.

— Она знаешь что сказала? С лестницы тебя спустит.