Чтение онлайн

устроиться на подлокотниках с левой от парня стороны, которую он опрометчиво

освободил, склонившись в сторону Спины. Вот и будет он за это наказан.

Портфель и сверток с рыбой туда не потащишь — во-первых, потому, что руки

должны быть свободными, иначе через это препятствие не перемахнешь, нужно

опираться, во-вторых, некуда их там поставить, следующий ряд кресел очень

близко стоит.

|

Но вещи можно будет сунуть под кресло, на котором сидит парень, — никто

их не тронет.

Только Евдокимов изготовился к своему перемахиванию-переползанию,

только взялся за кресла, как Спина очнулась, подняла голову и взглянула на него

— настороженно и строго, словно он за сумочкой ее лез, и Евдокимов

почувствовал себя не то чтобы вором — тут помыслы его были чисты, а

смущенным влюбленным, безусым старшеклассником, который явился в дом

своей одноклассницы с букетом цветов и напоролся вот на такой взгляд в

передней — даже ладони вспотели.

«Что это я? — подумал Евдокимов. — Здравствуйте, цветики-цветочки,

разрешите с вами познакомиться, на старости лет дурью маюсь. Тут сидеть не на

чем».

— Тсс! — прошипел он и приложил палец к губам. Спина, то ли утолив

любопытство, то ли смущенная его дерзостью — «Это позже узнаем», — подумал

Евдокимов, — отвела взгляд, и он, вдохновленный собственной решительностью,

смело и неловко полез через кресла, чтобы занять свое место под этим

негостеприимным аэрофлотовским солнцем.

Лез он и впрямь невероятно нескладно. Мало того, что кресла под его не очень

сильными ладонями ходили ходуном — такие уж хлипкие сооружения попались,

они еще скрипели и кряхтели на всю, наверное, Чукотку, пугая этими резкими

звуками столь распространенных здесь белых медведей — к великому огорчению

местных борцов за охрану окружающей среды. К тому же выпрастывая по опереди

ноги из вязкой трясины по ту сторону ряда, отделявшего его от желанного отдох-

новения, проталкивая их через дали неоглядные, он по очереди толкнул и парня в

куртке — «ничего, милый, потерпишь — тебя жена ждет!» — и его соседку с левой

стороны, респектабельную даму явно столичного вида, тоже, вероятно,

прибывшую сюда в командировку — «Ах, Арбат, мой Арбат — ты моя религия!»

На удивление самому себе, лез он столь, решительно и спокойно, словно

возвращался на свое законное место в очередь на Калининском проспекте за

окороком, который до этого всю жизнь назывался ветчиной (информация Веры

Яковлевны), и взоры потревоженных им людей не уязвляли и не ранили его, а

вызывали лишь добрую, чуть снисходительную улыбку сильного, уверенного в

себе человека, пренебрегающего трудностями в достижении поставленной, цели.

Перебравшись, он еще потоптался на крохотном межкресельном пространстве,

задевая, конечно, ноги все тех же соседей, — чтобы, дотянувшись, водворить под

кресло парня портфель и сверток с рыбой и завершить тем самым свое устройство

на новом месте. Тут он словно двигался по инерции предпринятого им поступка, и

никакое стеснение уже не могло остановить его.

Более того, инерция была так велика, что, устроившись вроде бы окончательно,

усевшись — предварительно расправив полы пальто, чтобы было мягче и теплее

— на подлокотники кресел и гордо возвышаясь над всем этим спящим и частично

потревоженным им рядом людей, он все никак не мог остановиться в своем

завоевательном движении и, чувствуя неодобрение соседей, столь дерзко им

потревоженных, и не желая показаться робким и даже бравируя собственной дер-

зостью. произнес негромко, но вполне четко:

— Знаете, невероятный случай — совершенно издержался в дороге!

А потом еще, склонившись сначала направо — в сторону парня, потом налево

— к даме, проконтролировал их реакцию на эту хлестаковскую фразу. Реакция

была сдержанной — соседи не желали на него смотреть.

«А теперь спать, — сказал сам себе Евдокимов. — Конечно, лучше было бы

прогуляться на сон грядущий в туалет, но все удовольствия потом, утром, когда

приживусь. А теперь спать».

22

Сначала Евдокимов куда-то провалился. Он чувствовал, что падает, но не так

чтобы очень стремительно— скорее, летит, но летит все-таки вниз, легко и без, -

звучно пробивая преграды, словно был он не довольно представительным

мужчиной, перевалившим на пятый десяток и состоящим из известного

количества костей, мяса и жира, а чем-то невесомо-стремительным, как

солнечный луч или радиоволна. Так миновал он гулкую фиолетовую пустоту, в

которой не было ничего, кроме посверкивания редких льдинок (возможно, они и

кажутся людям на земле звездами), потом он пересек четко обозначенные, как

канаты, трассы военных самолетов, которые в большинстве своем пустовали,

ниже оказались трассы Аэрофлота, загазованные, как угол Охотного ряда и

Пушкинской, еще ниже пошли птичьи стаи и отдельные парашютисты, а также

боевые вертолеты, которые предпочитают особенно не подниматься.

Неминуемое соприкосновение с жилым строением, которого Евдокимов ждал

не без трепета душевного, прошло благополучно — что-то слегка хрустнуло, слов-

но конфета «Мишка» на зубах, и пошли мелькать под этот хруст перекрытия

вперемешку с интерьерами квартир. Падал Евдокимов сквозь такую же шестнад-

цатиэтажную башню, в которой и сам жил в Москве, сквозь ряд трехкомнатных

квартир, а еще точнее — сквозь коридоры этих квартир в том месте, где сходятся

почти впритык четыре двери — средней (по размерам) комнаты, кухни, уборной и

ванной, через самые насыщенные жизнью перекрестки.