Чтение онлайн

У Федоровской церкви их останавливали патрули. Женщины и дети с испугом глядели на солдат в зеленых мундирах с черепами на рукавах и пилотках. Дальше пропускали уже без тележек. Вещи, которых не унести, оставались на мостовой. Провожающих эсэсовцы не отпускали и молча вталкивали в общий поток.

Хрущев содрогнулся и, чтобы отвлечься, огляделся по сторонам. Кругом еще безлюдье раннего утра. Мелкий сухой снег не в силах скрыть жестоких ран большого города. А старик все рассказывает и рассказывает. Где-то вот здесь была линия эсэсовских патрулей, отсюда гнали прикладами и дубинками, подталкивали штыками, тут падали первые жертвы.

Миновав аллею старых осокорей, вышли к Лукьяновскому кладбищу. Всюду тихо, пустынно, мрачно.

— Сотни лет хоронили тут людей, — задыхаясь, указал Луценко на бесчисленные могилы, — а немецкие палачи в неделю засыпали в яр столько, что их зараз не уложишь на всех кладбищах Киева.

У Хрущева все кипело внутри. Бешеные звери! Нет, не приручать таких, а безжалостно уничтожать. Поистине по-библейски: смертию смерть поправ.

А Луценко шаг за шагом восстанавливает перед глазами жуткие картины Бабьего яра:

— Тыщи людей запрудили Лукьяновку и Дегтяревку, Лагерную и Мельника. Негде ступить: все под людьми. Отсчитывают их сотнями, сразу в колонну и — к Бабьему яру. А вон там, у обрыва, — Луценко вытягивает в ту сторону свою сухую дрожащую руку, — там останавливают и, раздев догола, немедля — под пулеметы. Как зачнут косить — из сторожки все видно и слышно. Все мои со страху и не подходят к окну: закроют уши подушками и лежат ни живы ни мертвы. Один я казнюсь у окна — смотрю, чтоб запомнить, приведется другим рассказать. А затихает пальба — хватают раненых и прикладами — в обрыв их. Подымут перепуганных ребятишек и живыми туда же, в Бабий яр. С одной сотней покончат — другую гонят. Опять все сначала. Отгремят пулеметы — еще ведут. Так и косят с утра до ночи. А кончат кровавый день — скаты оврага взрывают. Под обвалом, конечно, — живые и мертвые. Сами мы до утра слышали стоны недобитых. Сидишь, бывало, в сторожке, как на пытке. Уйти не уйдешь, вроде своего часу дожидаешься.

С минуту помолчав, Луценко продолжил:

— Два года подряд тут не смолкали выстрелы. А стал приближаться фронт — опять палачам забота, как укрыть свое злодейство. Отобрали человек сто пленных, заковали их в кандалы и ну — откапывать мертвецов. Огромные костры дымились неделями, и удушливый смрад окутывал всю Лукьяновку. В ночь же, как немцам бежать из Киева, — совсем глухо продолжал Луценко, — они ворвались и ко мне в сторожку. Семью схватили, чтоб уничтожить последних свидетелей. Дочь загубили, внучат. Сам я спасся случайно…

Бабий яр! С окаменелым скорбным лицом Хрущев молча всматривался в эту немую и будто кричащую землю. Страшная стотысячная могила. Кошмар чудовищного злодейства. Неоплатный счет палачам!

Поодаль, у самого обрыва, Хрущев увидел вдруг солдата с горестно поникшей головой, застывшего как изваяние. Приблизившись к нему, Хрущев спросил участливо:

— Что, хлопче, тяжко?

Вздрогнув, солдат привычно вытянулся. Хрущев поспешно опустил его руку, вскинутую для приветствия, и тихо сказал:

— Молчи, молчи, сам вижу, тяжко…

Они долго стояли, не проронив ни слова, пока солдат не собрался с силами:

— И мои тут, товарищ генерал. Жена с дочерью… — с трудом выговорил он и вдруг разрыдался.

Горе, простое человеческое горе, к нему никогда не останешься безучастным! Хрущев молча обнял солдата.

— Плачь, плачь, солдат, и слез не стыдись. Кровью отзовутся они палачам и убийцам. Кровью!

А когда тот стих и чуть успокоился, Хрущев все же спросил его:

— Ты кто такой? Юст Кареман, говоришь, из полка майора Щербинина? Знаю, награды у вас вручал, вместе с командующим были. Мужайся, герой. Война не без огня и крови и не без смерти. Ступай в полк. Есть у тебя боевые друзья, и они поймут и разделят твое горе…

Расставшись с Луценко и солдатом, Хрущев вернулся к машине.

— Поехали! — сказал он водителю.

Минули мертвый пустырь, чахлый кустарник. Свернули на Сырец.

На обратном пути Хрущев перебирал в памяти впечатление дня. Тяжка судьба Киева. Дикий разбой здесь начался с первых же дней оккупации и не утихал до последней минуты. Людей травили в газовых душегубках. Зимой их выводили на Днепр, заставляли пробивать лед и сталкивали в воду. Цеплявшихся за кромки проруби сбивали прикладами. Тысячи жителей Дарницы и Киева загнали на Новодницкий мост и взорвали его. И Бабий яр. Всего двести тысяч убитых киевлян!.. Сто тысяч угнанных в рабство!..

Хрущев ощутил вдруг, как огонь ненависти к врагу горячим током брызнул по всему телу. Он понял: это камни и пепел Киева стучат в сердце. Пепел и камни!

Батальон Жарова расположился на хуторе, близ дороги. Помещений всем не хватало, и многие разместились прямо на улице у своих повозок и автомашин, у орудий и танков. Из соседнего села доносился шум боя. Там наступали батальоны Черезова и Капустина.

К повозкам на всем скаку подлетел всадник. Что за лихач, подивился Голев. Зубец, оказывается. Верховой с трудом сдержал разгоряченного коня и громко крикнул:

— Товарищи, «Правду» привез!

Солдаты и офицеры мигом окружили разведчика.

— Давай, Зубчик, не тяни!

— Не все сразу, не все…

— А «Комсомолка» есть? — наседала молодежь.

— Есть и «Комсомолка», все есть.

— Так давай же!

Весело поглядывая на нетерпеливых, Зубец сноровисто развязал вещевой мешок и пачками протягивал газеты парторгам и комсоргам рот и батарей.

Все увлеклись газетами, забыв про бойкого разведчика. Зубец привязал своего коня к забору и пошел было в избу, но ему навстречу вышла высокая черноволосая женщина.

— Где тут у вас самый большой начальник? — обратилась она к солдату.

— Могу и за большого, — пошутил Зубец.

— Мне по серьезному делу, — строго сказала женщина.

Зубец поглядел по сторонам и увидел Березина.

— Товарищ майор, — крикнул он ему, — тут до вас!

Замполит подошел ближе. В чем дело? Женщина заговорила быстро и взволнованно. Муж ее погиб еще в гражданскую, а сыновья в партизанах. Сейчас в Карпатах. Уходили — наказывали: придут наши — указать место, где…

— Идите-ка сюда! — спохватилась женщина и повела Березина к забору. — Копайте тут, — радостно сказала она.

Вызвали солдат. На глубине одного метра обнаружили ящик. Раскрыли. В нем был сверток, обернутый в мешковину. К общему удивлению, внутри оказалось аккуратно свернутое Красное знамя, расшитое золотом.

Голев и Зубец осторожно развернули его, и все прочитали надпись: «Рабочему полку от уральских металлургов». Справа вверху мельче: «За нашу Советскую Родину!»

— В сорок втором один командир оставил, — пояснила женщина. — Наказывал, придут наши — выкопать и передать Красной Армии. А сам в партизаны подался, вместе с моими воюет.