Чтение онлайн

— Не знаю.

— Настроение солдат?

— Их пугает новый котел.

Голев слушал, как пленный выкладывал все новые и новые данные. Прислушиваясь к его показаниям, Тарас думал о своем. А как бы вел себя этот немец, попади к нему в плен он, Голев? Только знал Тарас, сам он ничего не сказал бы этому унтер-офицеру. Ничего и ни при каких обстоятельствах. Пленный вызывал брезгливое чувство. Толстозадый завоеватель! А ведь есть, верно, и жена, и дети. Гляди, там ждут его, тоскуют. Вдруг Голев вспомнил распятых на крестах вдоль шляха, и руки его налились свинцовой тяжестью.

Мысли Тараса как-то незаметно перекинулись к своему дому, к жене, детям. Где они? Куда забросила их злая судьба?

Почти всю жизнь Тарас прожил на Урале. Семи лет он остался без отца и матери. Немало пришлось побатрачить. Вспомнил о нем старый друг отца и четырнадцатилетним подростком пристроил на завод. Понравилось пареньку трудное заводское дело, увлекся им, полюбил всей душой.

Лет восемнадцати женился, а в бурном семнадцатом году родила ему жена двойню: дочь и сына. Как сейчас помнится, счастье было безмерным. А тут подоспела гражданская война, колчаковщина. И ушел Голев в партизаны. Долго и славно воевал он с белыми, большой путь прошел — до самого Тихого океана. А возвратившись на Урал, растил детей и варил сталь.

Много воды утекло с тех пор, очень много. Дети выросли, окончили институт. Они тоже стали металлургами, и их направили в Кривой Рог. Тарас и сам собирался перебраться вслед за ними, чтобы пожить вместе, одной семьей. Помешала война. Как случилось это, Голев не знал, только сын и дочь его остались за линией фронта. Где они теперь? Живы ли? Болит и стонет отцовское сердце. И кто знает, не такой ли вот немец, как этот пленный, угнал их в свою проклятую Германию, а может, надругавшись, и убил дорогой? Мысли об этом терзали душу, и не было границ горю солдата.

Последние минуты перед атакой. Недолги они, а сколько человек передумает за это время! Иной раз вся жизнь пробежит перед глазами — от самого босоногого детства до этого вот момента, когда стоишь и ждешь сигнала, а грязный окоп вдруг становится таким уютным, но ты, повинуясь команде, все равно покинешь его и побежишь через исхлестанное огнем и железом поле навстречу своей солдатской доле, своей судьбе, знать которую ты не можешь.

В седой голове Щербинина тоже проносились разные мысли. Но они целиком были прикованы к предстоящему бою. А все ли сделано? Все ли предусмотрено? И как поведет себя коварный и искушенный в войне противник? Нет, сердце командира не может знать покоя перед боем. И волнение это не зряшное, а то святое волнение, которое переживает человек перед трудным испытанием. И даже в самый решающий момент, когда голова должна оставаться ледяной и трезвой, командирское сердце все равно будет биться в груди жарко и тревожно. Такова уж природа боя, и с ней ничего не поделаешь.

Пять ноль-ноль.

— Начали! — подал команду Щербинин в радиомикрофон.

Три выстрела сливаются в один, и над передним краем вспыхивают три фонаря на парашютах. Светло как днем. И сразу же — удар артиллерии. Дыбом взвивается земля на переднем крае немцев.

При свете ракет офицеры-наблюдатели корректируют огонь, а мощь его все нарастает, гул канонады обрушивается на землю с такой силой, что придавливает собой все остальные звуки.

Медленно гаснут мощные фонари, повисшие в воздухе, и все окрест окутывает густой мрак. Редкие осветительные ракеты ошеломленного противника не в силах разорвать его.

И вот — сигнал. Атака!

Щербинин с тревогой всматривается в ночную темень. Дружно ли поднялись люди? А не свалил ли первые цепи встречный огонь врага? И вдруг оттуда, где еще минуту назад лежала полоса ничейной земли, доносится мощное и грозное «ура». И по тому, как оно нарастало и перекатывалось из конца в конец, Щербинин понял, что атака началась успешно, и если бы не темнота, то можно было бы увидеть, как потеплел взгляд серых с суровинкой глаз старого командира. Но уже через несколько минут Щербинин понял, что продвижение начало замедляться и на некоторых направлениях атака стала захлебываться. Командир полка дал знак радисту, и тот, пощелкав ручками настройки, принялся вызывать комбатов.

Первым доложил Черезов. Этот резал правду-матку: вклинился в заречную рощу, остановлен шквальным огнем пулеметов.

Капустин докладывал путано, многословно, и было непонятно, успех у него или неуспех.

— Смелее вперед! — потребовал Щербинин. — Темп, темп дайте!

— Прикажите Жарову, пусть усилит продвижение на правом фланге. Он связывает нас по рукам и ногам, — пожаловался Капустин.

Щербинин связался с Жаровым и по голосу комбата понял: трудно. Да Жаров и сам не скрывал этого. Продвижение застопорилось с первых шагов. Только на правом фланге имеется некоторый успех — там рота Назаренко уже ведет бой за вторую траншею противника. А вот на левом фланге подразделения еще не сумели форсировать реку и залегли под убийственным огнем противника.

Щербинин понимал, что Жаров прикладывает все силы, чтобы выполнить задачу, но бросал резкие, как осколки, слова:

— Плохо, очень плохо. Не ожидал от тебя, Жаров. На месте топчетесь и другим не даете продвигаться вперед. Вот Капустин жаловался.

— Капустин? — удивился Жаров. — Да он сам задерживает наше продвижение на правом фланге. Роту Назаренко в спину обстреливают.

Фронт наступления полка растянулся на несколько километров, но главные усилия сосредоточены на узких участках в трех направлениях, ведущих к центру заречной части Богуслава. Весь огонь Щербинин сосредоточил на этих участках. Промежутки между батальонами он прикрыл слабыми силами. Будь у противника необходимость наступать, ему ничего бы не стоило пробить себе дорогу из Богуслава. Но противник связан своей тактикой, замыслами своего командования, которое добивается успеха в другом месте. По всему видно, что задача богуславского гарнизона немцев — отвлекать внимание, сковывать силы русских. Неожиданный удар полка Щербинина путал карты противника, и ему ничего не оставалось делать, как обороняться всеми силами и средствами.

Трезво оценивая обстановку, Щербинин понял, что заречный Богуслав — главный опорный пункт немцев. Как лучше разгромить его? Как опрокинуть противника? Конечно, лучше всего нанести удар с флангов. Но продвижению на флангах мешает сильный центр. Прямо заколдованный круг!

Дальше всех у Жарова продвинулась рота Назаренко. Она уже преодолела вторую траншею противника. Назаренко понимал: еще натиск, и он облегчит успех всему батальону. Но убийственный огонь с фронта и с тыла, со стороны Капустина, сковывает его роту. Как поступить? Пока Назаренко размышлял, немцы справа стали обтекать его боевые порядки, угрожая заходом с реки. Это уже грозило серьезной опасностью, и командир решил, что самое целесообразное — отойти назад и все начать сначала. Иначе будет худо, очень худо.

Командир роты доложил об этом Жарову. Комбат отказал и позвонил Капустину. Тот рассвирепел, стал обвинять всех и вся, а потом бросил трубку. Пришлось доложить Щербинину. Но и после его резкого разговора Капустин не продвинулся ни на шаг и не поддержал Назаренко.

Тогда Жаров попросил у командира полка разрешения отвести роту Назаренко, иначе немцы отрежут ее. Тем более что боеприпасы кончаются, а доставить их очень трудно.

Щербинин заколебался. Он послал на помощь Назаренко взвод из резерва, усилил огонь на этом участке. И все безрезультатно.

Командир полка позвонил Виногорову, доложил суть дела.

— Плохо продвигаетесь, — сказал комдив.

— Противник беспрерывно контратакует.

— Ломать надо сопротивление, ломать, — настаивал полковник.

— В критическом положении оказалась рота Назаренко. Разрешите пока отвести.

— Ни в коем случае! — отрезал комдив. — Активнее действуйте справа и слева, тогда и роте Назаренко станет легче. Ищите более разумные решения. Отводить запрещаю.

Пришлось выдвинуть на прямую наводку еще батарею, усилить огонь минометов. И все-таки положение не улучшилось.