Чтение онлайн

8_____

Сегодня ко мне пристал какой-то мальчик лет 15<-ти>, спрашивавший, не плясун ли я, за которого он меня принял по надушенной поддевке и, как выразился, «подведенному глазу» {218} . Он сам пляшет в Таврическом саду; мне жаль, что я не спросил его адреса, мне хотелось бы видеть этот быт, эту жизнь des artistes forains [75] , полумимов, полугимнастов, полупроституток, и мне было лестно, что он меня причислил к категории людей, отвечающих легким чувственным и ненужным потребностям. Видел в Гостином Каткова. После обеда поехал на Бассейную. Александр спал и долго не шел, я даже стал надеяться, что его не добудятся. Рассказывал, как он вчера катался на лодке, пел, купался при женщинах, а какая-то лодка с офицером и дамой ездила за ними следом. Я люблю сводить волосы: вдруг будто колдовством спадает оболочка и тело явится более еще как-то нагое, чем нагота безволосых людей, но Александр мне положительно надоел. К нам пришла Ек<атерина> Ап<оллоновна> и сидела до прихода Нувель. У Ивановых новых были: Бакст, Бердяева, Городецкий и Сережа. Все были в новых одеждах. Сомов принес мне книги XVIII в. и подарил «Affetti amorosi» 1600 <года> {219} . Я был ужасно польщен и обрадован. Видел книгу, которую давно стремился видеть: «К. Сомов» {220} . К сожалению, там не сказана цена, которую знать мне нужно, чтобы сообразить, когда можно будет приобрести эту книгу, первую `a acheter [76] . Вначале стесняла тайно Бердяева, потом начала стеснять даже совсем и слишком явно, т<ак> ч<то> поднятый вопрос об ее исключении был принят почти единодушно. М<ожет> б<ыть>, я был слишком категоричен, т<ак> ч<то> она могла обидеться. В<ячеслав> Ив<анович> читал свое стихотворение {221} , Городецкий импровизировал. Все целовались, я не целовался только с Сомовым и Бердяевыми. Играли на флейтах, пили, было шумно и несколько бестолково, пахло розовым маслом, платья были пестры. У меня все было розовое с белым и бледно-зеленым. Я был увлечен, но не был никем ранен, оттого, м<ожет> б<ыть>, и показался Гипериону {222} мудрым. Утро опять было серое.

9_____

Встал не рано; писал музыку, читал сомовские книжки. Пришел Муравьев, я к нему почти совершенно охладел, но зато он стал нежнее, чем когда бы то ни было, и не могу сказать, чтобы это было «поцелуи без любви». Я вспомнил об Вяч<еслава> Ивано-в<ича> экстазе, как необходимом, освещающем <так!> [придат<ке>] составе наслаждения. Я с негодованием это отвергаю в защиту наслаждения как такового, могущего привести и к экстазу, но лучше — легкому, земному, светлому, эфемерному и потому слегка грустному{223}. Поехали вместе, магазин был заперт, я пошел на Верейскую. Молодцы собирались идти ко мне, чтобы потом пройти в Тавр<ический> сад; пили чай; потом поехали втроем на извозчике. Степан все щекотал извозчика, а тот смеялся и погонял жестом, каким игроки козыряют. Было глупо, но весело. У меня пили чай и немного играли в карты, беседовали интимно, как друзья, о Саше, обо мне. Степан советовал мне не совсем бросать Григория. Когда мы проезжали мимо Морозова, Катков без шапки стоял с швейцаром и хохотал. Ушли они рано. Утром я видел на соседнем дворе мальчиков в праздничных пестрых рубашках, с криком бегающих и влезавших на поленницу за закинутым мячиком; у Бориса и Глеба звонили к обедне. Никола{224}. Прежде так определенно, так радостно, так полно особенного наслаждения звучало название праздников, а теперь? И мне жаль этого, потому что во мне живо и то. Когда-то и каким увижу тебя, Саша?

10_____

Приехал зять; он обещал мне устроить отчасти дело. После завтрака пошел в магазин; Степан говорит, что видел Саш<у> на Невском, что тот приехал вчера вечером, не пьет с Юрьева дня, и не верил, что я того не видал. Я был страшно обижен, и огорчен, и удивлен. Не известить, когда приедут, не дать знать, когда приехали, не зайти, не послать! Или он сердится? Я пошел к нему. Служанка была одета для выхода и сказала, что Ал<ександр> Мих<айлович> сверяет счета. Саша в переднюю не вышел. Он сидел у окна со счетной книгой, в сиреневой рубашке, загорелый, похудевший, с небольшой несбритой бородою, еще более желанный, чем прежде. Он жаловался на головную боль, говорил, что по дому всё неприятности, что больше недели не остались бы, что очень жалеет, что вернулись. Мне казалось, что я пришел не вовремя, ни к чему, что он не рад мне так, как должен был бы, и чувствовал самую глупую мальчишескую и чувствительную влюбленность. Я его, как говорит Бобка, «гладил и пошлепывал», и гладил его волосы, и под сиреневой одной рубашкой чувствовал похудевшее, теперь трезвое тело. Прощаясь, он стоял с папиросой во рту и улыбался, потом вынул ее, потушил не спеша и поцеловал меня. Дома потащили к Инжаковичу, были серые, сырые сумерки с ветром, я ехал, будто в Нижнем, будто не в том городе, где я живу, будто дом, свет, тепло позади. У Ст. Ал. сидел у окна какой-то старик, бывший на каторге, недавно вернувшийся в Россию; они сидели у открытого окна и пили чай по-дружески. Было впечатление чего-то не то провинциального, не то старомодного, очень русского, но не первой симпатичности. Мне было очень скучно, и Саша меня чем-то обидел и огорчил. К Ивановым не попал.

11_____

Утром получил известие от Нувель, что он меня ждет сегодня вечером{225}; мне казалось, что он мне ничего не говорил в понедельник. Саши не было дома, были его женщины. Я плохо помню, что было; заходил к Казакову, обедал там, потом опять был в магазине. Я не знаю, ехать ли мне с нашими или нет, люблю ли я Сашу, чего мне хочется. Два раза ко мне заходил Степан, я вышел с ним, чтобы ехать к Нувель. Облака на востоке отражали розовую зарю, везде в садах был народ, река была приторно голубая, с розовыми полосами. Нувель не было дома, я стал просматривать «Mercure musical». Там интересно о старой итальянской музыке. Чтение дневника вызвало у В<альтера> Ф<едоровича> замечание, что я пишу менее ярко, чем покуда я не читал, но мне кажется, что это неправда, что такое впечатление оттого, что многое читалось вместе, а не кусочками. Я даже не знаю, почему меня это задело, я редко бывал в таком разложенном состоянии, как теперь. Был Сомов и Бакст; много спорили о Hafiz’e вчера; говорят, было скучно. Бакст все-таки предлагает некоторую ритуальность и символичность.

12_____

Утром был у Саши; он играл с чужим ребенком на полу; потом вместе вышли, мне он показался сух и нелюбезен, говорит, что многого не помнит из того, что произошло после Пасхи, что мне не очень сулит. Он согласился зайти в магазин, чтобы спросить адрес знакомого. Было как прежде: Саша стоял в магазине трезвый, смеялся и шутил, были мастера, приказчики, но чего-то недоставало, какой-то червяк глодал мне сердце. Нужно ли давать клятву, правда ли то, что Саша пьяный говорил, или то, о чем он молчит теперь? Я очень расстроен, я ничего не знаю, порою мне кажется, что я не только никого не люблю, но ни в кого и не влюблен. Мне очень тоскливо. Поехал к Юраше Верх<овскому>, он спал, его ребенок болен, и меня приняла Вера Макаровна, белая, пышная, в белом с черным, высоком лентой поясом, капоте. Пришел доктор; я слышал из соседней комнаты разговор о болезни, лекарствах, нежные интонации девушки, будящей ребенка. Под иконами стоял за шкапом самовар; потом ребенка убаюкивали, будто в Кинешме или Городце, и что-то теплое, купечески-скучное, светлое, как детство, меня обняло. В саду Юраша читал свои стихи, очень скучные. У центральных Верховских тоже что-то погасло. Почему возврат Саши не дает мне желанной радости? Поехал, очень грустный, к Ивановым. Они так милы, так сердечны, я их очень люблю, но все время молчал. Жду понедельника, но не так, как прежде. Ехать ли мне? Мне до слез скучно. Отчего это? Бакст со своими проэктами провалился, но он очень милый. Возвращались в темноте.

13_____

Утром я встал с желанием ехать, потом это желанье стало ослабевать. Зашел к Казакову; тот собирался к мировому в качестве свидетеля по делу Макаровых, и я пошел с ним, там был Мирон и целая куча других свидетелей. Интересного было мало, кроме того очаровательного мануфактурщика, которого я видел и в Апракс<ином>. Теперь я с ним здороваюсь. Я долго на него смотрел и ничего не нашел заслуживающего бы порицания. Впрочем, я говорю только про лицо, фигуры его я не помню. Заходил к Рузанову {226} и за вином. Греческого вина теперь не держат, я видел объявление о бухарском, м<ожет> б<ыть>, оно подойдет. После обеда наши поехали к В<арваре> Павл<овне>, мне не хотелось ни к ней, ни к Верховским. Я хотел сегодня сходить в бани, только не на Бассейную; помня, как Гриша хвалил мне на 4-й ул<ице> паровые, пошел туда. Номер был очень веселый, чистый, с большим окном, как палуба корабля. Оба номерные (их всего 3-ое, 3-й мол<оденький> мальчик) — огромные, толстые, немолодые, с лицами, напоминающими если не самую Екатерину II, то ее придворных: тонкие черты среди двойных щек и подбородков, страшная белизна, дородность. Ласковые, развратные глаза и крошечные, но густые усы на бритых розовых щеках. Что-то между стареющей куртизанкой и молодым гвардейским ротмистром. Это совсем не мой тип худых (или не толстых) чисто мужских тел. Но Петр (мывший) был гораздо более entreprenant [77] , напр<имер>, чем тот же Александр, и умеренное похабство не переходило границ фривольности. Но я не люблю тел, в которых я тону, и, конечно, я туда не вернусь. Что-то мне напоминало «1001 ночь», или то, что я сводил волосы, а тот accroupi [78] смотрел и говорил: «Теперь у вас, как у маленького мальчика, все голенькое» и что-нибудь еще, не знаю. Заехал переодеться. Когда я выходил, пришел Тамамшев, он проехал до угла Невского и Морской; положительно, я не могу его рекомендовать для Hafiz’a. У Верховских были дети и тетя, было семейно-скучно, но вышло очень хорошо. Показывают мне архишикарную карточку какого-то молодого человека: «Нравится он вам?» — «Ничего». — «Хотите к нему поехать гостить?» — «Как? зачем?» Оказывается, по моим «Крыльям» воспылал так ко мне, что не имея в 2 дня, что здесь пробыл, возможности познакомиться со мной, умолял убедить меня приехать в Ярославль. Он музыкант, признает Reger’a, знаком с москов<скими> молодыми художниками, обожает Сомова, любит и имеет старые образа (лампады перед которыми зажигаются не под праздник, а когда гости), имеет лодку и лошадь, зовут его Глазенап и он инженер на Воловятке {227} . Можно прямо телеграфировать: «Встречайте тогда-то — Кузмин — Крылья». Я в восторге от этой авантюры.

14_____

Был у Саши, мне кажется, что он меня чуждается. Мне страшно грустно, мне бы хотелось всех разогнать и одному плакать. Он говорит, что все забыл, и клятву забыл, и куда мы ездили, и что он говорил, — все, все забыл. Это неправда, но зачем он говорит эту неправду; бороду он сбрил. Пришел Мирон, я ушел в магазин, пил чай, и туда пришел Мирон, потащил меня к Морозову, где я расспрашивал про мануфактурщика: он племянник умершего хозяина, 19 л<ет>, любовник своей тетки, имеет денег тысяч 15, Петербургской губ., и зовут его Дмитрий Иванович; очевидно, что красота при мудрости не остается без вознаграждения. От Диотимы отказ Гафиза. Из «Весов» просьба прислать музыку одного романса для помещения фототипией. Если это все, что выйдет из наших планов, то это очень печально. Если же помимо, то лестно и шикарно{228}. После обеда пошел к Ек<атерине> Ап<оллоновне>; там томительно и скучно, но это подходило под мое настроение. Любит ли меня Саша? Не хотел ли бы я, чтоб он опять пил? Он что-то таит, но, как это ни чудовищно, меня влечет что-то другое. Что? поездка к Глазенапу? Не знаю. Молодцы все гуляют в Таврическом.

15_____

Я уговорился с Сашей утром встретиться в магазине, но когда я приехал туда около 11-ти, Саши уже не было. К нему я не зашел; от Нувель записка, что он с Сомовым будут у меня сегодня, я был ужасно осчастливлен этим. Поехал за вином, по дороге зашел к Чичериным; они не верят, что я уеду в среду. После обеда пошли все-таки к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, там было вдвое скучнее вчерашнего. Приехали Сомов и Нувель, об «Весах» советуют отказать; то неожиданное, что он <Нувель> обещал мне в дневнике и что откладывал читать, было его посещение Александра. И думать, что я могу поднять из-за этого историю! Меня всего больше интересовало, остался <ли> он доволен. Искусством и телом — да, лицо не понравилось, и нашел подавляющий grandezza [79] и аристократизм. Думает, что был хорош лет 5 тому назад; говорили и обо мне. Значит, ревности в сообладании я не имею. Сомов опять пел «Consolati», эта ария положительно мне кажется роковою, чем-то пророческим. Читали 2 сказки из «1001 ночи», досидели до света. Я только боялся, что Нувель найдет Александра никуда не годным, — вот и все. Завтра хотим к Ивановым.

16_____

У Саши не был; в Троицу приказчики собираются в Сестрорецк и звали меня с собой. Сережа в восторге, получив ответ из «Руна», куда посылал своего «Колдуна» {229} . Это, конечно, отлично, что первый шаг именно здесь. Нувель предложил и ему идти навестить Вяч<еслава> Ив<ановича>. Там уже был Сомов. Диотима сейчас же попросила Сережу сходить за хлебом; было очень уютно и почему-то весело. Вяч<еслав> Ив<анович> был в духе, и даже приход Чеботаревской, при которой так проговаривались, что пришлось почти посвятить ее [80] , не помешал почти. Сережа читал свой рассказ и стихи. Нашли, что он моей школы и что это симптом моей старости. Много разговоров вызвал рассказ Лид<ии> Дм<итриевны> «33 урода» {230} , полнейшего романтизма и написанный по-дамски. Мечты Вяч<еслава> Ив<ановича> об лейке и <Зулейке?>, рассказы об голубом колпаке <s-ы?> [81] Кьяры «под двойной лазурью», ползанье Чеботаревской теперь уж не по Аничкову, а по Иванову, все казалось очень милым. Я стал делать смесь из вина, сначала белое с Мюскатом, красное с Мадерой, в обе подливал Peach Brandy, потом выжимал апельсина и даже подбавлял Кюммель, вообще что-то невообразимое. Сомов стал пьянеть, но был еще мил, перешли на французский, потом на итальянский, потом на английский. Чеботаревскую носили на руках и клали на колени. Под флейты я с Нувелем плясали, потом я один, все целовались. Мне стало вдруг скучно, что я никого здесь не люблю (так, особенно не влюблен), и, главное, меня никто не любит, и что я какой-то лишний соглядатай. Я вышел в комнату с зеркалом и прислонился к стене с флейтой в руках, в красной бархатной рубашке. «Toujours des poses mani'er'ees» [82] , — сказал вошедший Петроний {231} и опять стал говорить, что я влюблен в Сомова и т. д. A force d’en parler [83] , я кончу тем, что влюблюсь в него. Я заметил, что это невозможно. «С Сомовым? гораздо возможнее, чем ты думаешь. Я могу это очень легко устроить. Ты не дождешься, чтобы Аладин {232} сам что-нибудь предпринял». Я был несколько froiss'e [84] . «Ты хвастаешь, зная, что я этого не захочу». Чеботаревскую предлагали для Гафиза, который будет в понедельник. Сомов свободен, помимо Гафиза, только на будущей неделе. Когда же я уеду к Глазенапу?

17_____

Наши бесконечно собирались: не считая ребят, 12 мест ручного багажа. Представили мне будущего нашего сожителя: какой-то бомбовщик. Я проводил наших до вокзала: конечно, все время прошло в том, что одна часть искала другую, потом квитанции и т. д., в окно вагона пихали еще других плачущих грудных детей, кульки с провизией, корзины и чайники. Прощались, целовались, мужчины из чашки пили водку, закусывали по очереди от одной булки и угощали кондуктора. Я пошел к Саше, жены его не было дома, прислуги тоже, он один сидел и читал, а за стеной Татьяна на всю квартиру распевала трогательную песню. Они переезжают в пятницу; Саша был мягче и как-то милостивее, чем перед этим, и мне не казалось, что я его стесняю и т. п. Но сидел я недолго. На прощанье мы поцеловались. Иванов как-то говорил, что мои поцелуи furtifs et discrets [85] , м<ожет> б<ыть>, это правда, даже когда я целуюсь с любимыми мною. Зашел в магазин, там пил чай, было несколько скучновато, но не оттого, что мы остались одни. Дома узнал, что меня вызывали по телефону, Верховский, 2 раза, я подумал, что что-нибудь важное, и предложил Сереже поехать. Зашли к Иван<ову> отдать записку о Сереж<иных> экзаменах, но швейцара не было, и мы не знали, есть ли у них прием. Долго, долго ехали на Остров, на извозчике я опять читал Гафизовские Вяч<еслава> Ив<ановича> {233} . У Верховских не действует звонок, и пришлось идти через сад; у большого неубранного стола уныло сидели только женщины. Юраша, оказывается, хотел со мной ехать к Ивановым. Смотрели открытки, тихо и сонно беседовали, там что-то умерло. Каратыгина звала меня в субботу, она, может быть, злая, но интереснее других Верхов<ских> жен. Вернулись через черный ход, дворник спал пьяный, и вместо него его товарищ не мог отпереть калитку не тем ключом, пришлось разбудить Алексея, и он, еле стоя, прислонившись сквозь широкую решетку ворот почти ко мне, стоявшему очень близко, впустил нас, поздоровавшись. Я не знаю, почему я это помню: и темную лестницу, где верхнее окно, в которое видны не противоположные стены, а небо, вдруг казалось странно синим. Писарь, не предупрежденный, закричал с постели: «Кто там?» Мы поели и легли спать.

18_____

Я жалею, что пишу сегодня о вчера, т. к. та адская тоска и скука, что охватили меня сегодня, могут отразиться и на моем описании вчерашнего, когда я еще далеко не был так в отчаянии. Письмо от Нувель, от Гриши {234} , от Юши {235} , от наших. Гриша просит прийти завтра в 8 час. к Морозову, пишет нежно и скромно, как всегда после ссоры или моей холодности. Нувель пишет на мое предложение пригласить Каратыгина, что если я стою за combination `a trois [86] , лучше уж позвать Гришу; какие глупости! {236} Заезжал к Чичериным. Опять меня принимают за песельника. Гармонист предлагал свои услуги, я запомнил его адрес (Лештуков, 8, 31, <Веденин?>), но он неинтересен. Поехали с Сережей обедать в Мариинскую гостиницу вдвоем, т. к. Тамамшев не пришел. Оттуда я зашел в магазин; вернувшись, пошли с Сережей гулять перед чаем, и как-то случайно дворники, швейцары, извозчики, какие-то хулиганы со мною кланялись, по Сергиевской у каждого подъезда сидел клуб челяди, и никто не пропустил меня без замечания. Меня это полусердило, полузанимало; в Таврический сад шла публика, два-три приятных лица. Какая скука будет в Василе без возможностей легкой, доступной, ни к чему не обязывающей любви! Я почему-то не могу представить себя влюбленным (или, вернее, в связи) с человеком общества, особенно со знакомым. Влюбиться можно только с первого раза, а не постепенно, и совмещать знакомство и влюбленность можно только познакомившись почти уже влюбленным. Я очень кисел, т. к. денег у меня почти только на дорогу, и то придется откладывать до середины июня. Жить одному в квартире, я, пожалуй, не вынесу этой морки. Днем я видел, шли массой преображенцы с 4<-мя> музык<антами>, играющими разное, временами сливаясь, масса молодых, высоких, издали красивых и ловких людей, сзади кантонисты нестройным стадом, смеясь с толстым ундером. Я стоял, любуясь, как какой-то чистенький старичок с корзиной, проталкиваясь, сказал: «У, убийцы несчастные». — «Как вы смеете так говорить!» — закричал я на него, и, если бы он не прошел, я бы ударил его. Окружающие молча и неодобрительно на меня посмотрели. Я так не сердился года два.