Чтение онлайн

19_____

Иов оставил, только меньше, чем обещал, задатку, остальное в среду. Казаков ничего не возвращает, я думаю, я это так и брошу. Поехал к Баксту, который просил присутствовать при свидании с Диотимой, в предотвращение случайностей которого, он s’est vid'e [119] вчера где-то. Показывал мне неконченную еще вещь, мне очень понравилось по краскам. Находит Павлика inf'erieur `a nous mais gentil [120] , но не об Мережковском же и Ницше толкуют во время rendez-vous и веселых эскапад. Он весел, мил и хорошо сложен, вот и все. Заезжал к парикмахеру. Скоро приехал Нувель, веселый, но не очень охотно оторвавшийся от писанья музыки. Пришла Диотима, обиженная и какая-то более чужая, говорит, что В<ячеслав> Ив<анович> считает нас неблагодарными; от Городецкого письмо, что не мог прийти на Гафиз, т. к. накануне узнал наинежнейшее, что есть в жизни, и к следующему Гафизу принесет неслыханную роскошь {278} . Что за мистификация! Вышли вместе. Бедная Диотима на улице днем в ее платье производит какое-то странное впечатление. Нувель завтра пойдет к ним, меня не звали. Я не знаю, не хотят они, что ли, чтобы я ходил к ним? Гафиз предлагается на новых началах, не то в виде тенишевских занятий, где полчаса лекции, полчаса беготня, со строгой регламентацией, не то мессы, не то Думы. Вместо Архонта будет Евритмох. Диотима меня угнела. После обеда, во время которого я был несколько печален, я стал читать очаровательные местами мемуары Гольдони, мечтая, как это ни странно, о Павлике и слушая, как В<альтер> Ф<едорович> пишет музыку к куплетам Гаэтано {279} . Не послать ли Эме Лебеф в Италию, а то мне трудно будет писать о Париже, где я не был, не имея ясного представления, хотя бы топографического. Потом мы пойдем гулять и вернемся к чаю. Брюсов говорил, что Поляков и не думал об издании моих нот {280} , Диотима хотела заставить меня видеть в этом предательство, но я на это и не особенно рассчитывал, и потом, Брюсову это может и не быть известным. Мы напились чаю раньше и пошли на Невский. Была чудная погода, и луна в каналах с домами напоминала Верону, но толпа на Невском была не из приятных: пьяные, драка, какие-то забастовщики, хулиганы, разваливающиеся старики, ужасные девки — все побуждало скорей свернуть на спокойную Мойку, Кирпичный, где никого не было видно и только лампады сияли по три в каждой комнате (добрый знак), и домой. Поиграли «Zauberfl"ote» без удовольствия и, поевши, легли рано спать.

20_____

Заезжал домой, брал ванну, выводил волосы, пил чай. От Сережи милое письмо. Приехавши на Галерную, застал Бакста <«aspir'e»? [121] > после завтрака у Вел. Кн. Бориса Владимировича. Пришел Нувель, ругался с Бакстом, потом тот передавал разные сплетни; его очень радует, что в Думе скандалят. Обедал у нас, играли «Manon», потом поехали все вместе. На Кирочной, спустивши Бакста, обогнали шедшего Павлика; мы сошли, чтобы идти вместе. Павлик мне не кажется теперь даже некрасивым: у него милый цвет лица, как персик, и сегодня какой-то слегка влюбленный вид. В саду были уже Шурочка и все завсегдатаи; Баронесса в разговоре с Нувель нашла меня интересным, что, впрочем, подтвердил и Павлик, говоря, что мушки, цвет рубашки и не знаю что делает меня сегодня очень интересным. Нувель ушел к Ивановым; минут через 40 поехал и я, несмотря на то что Павлик меня очень удерживал и было жаль с ним расставаться. У Ивановых был Успенский, развивавший «тэму» о проституции. Потом он ушел. Заговорили о Гафизе. «Роскошь» Городецкого оказалась восточной музыкой, а нежнейшее он объяснит. В<альтер> Ф<едорович> проговорился о посещении Коровиными Сомова. Это, кажется, подавило Эль-Руми. Потом играли Mozart’a, Weber’a, Gr'etry и Rossini. Диотима была печальна и мрачна, Эль-Руми с нею несколько груб, но было не так скучно, как я думал. Моросило, когда мы ехали домой; В<альтер> Ф<едорович> расспрашивал меня об Алеше Бехли, о ревности, о воздержании в Василе, о хорах в Нижнем во время ярмарки, думал ли я в начале знакомства с ним так сойтись, и ели фальшивого зайца. Все думал о Павлике, которого завтра увижу.

21_____

Иов сказал, что принесет деньги вечером, чего, конечно, не исполнил. Я читал «Aventurier Hollandois» {281} , приехал Сомов, привезший мушки и чертика. Играли «Manon», они предпочитают Delibes и Bizet. Наклеили мне к глазу сердце, на щеку полумесяц и звезду, за ухо небольшой фаллос, но, выйдя на улицу, я снял со щеки, как слишком voyantes [122] {282} . Опять ехали втроем. Был дивный вечер, бледная луна на сине-лиловом небе над густыми садами за Марсовым полем была бесподобна. Павлик стоял в толпе, но, увидя нас (мне показалось), быстро пошел в театр, куда он никогда не ходит. Через минуту вышел навстречу нам. Сомову он скорей понравился, говорит, что свеж, симпатичен и gentil. Ели мороженое и пили чай. Нувель меня изводил; я все больше влюбляюсь в Павлика. Он был несколько печален, но очень мил и просил приходить завтра. Поехали к Коровиным; отсутствие денег, боязнь, что угрозы В<альтера> Ф<едоровича> отбить Павлика серьезны, несколько печалили меня. Оба мои спутника стали на улице облегчаться. У Коровиных были Бакст и Сандерс. Бакст говорил, что Аргутинский нарочно явился к нему выразить все свое негодование <за то>, что они ехали втроем и со мною. «Mais voyez done, vous ^etes ridicules [123] , вы себя не видите». Бакст ругал его болваном, но меня поразило, что знакомство со мной влечет такие неприятности моим друзьям, а м<ожет> б<ыть>, я действительно не вижу себя; 'enormit'e [124] и зараза. Я был все время грустен от денег и от этих мыслей. Сомов спросил на обратном пути, сколько мне нужно денег, я сказал 50 р., но подумал, не спрашивает ли он, желая выручить меня, и я старался быть менее грустным. У Коровиных было очень мило, много ели, пили, пели и смеялись. Сомов ночевал у нас, перед сном я наклеил чертика под мышку и пошел показывать Сомову, сидевшему уже в белье. Ночью спал отвратительно, т. к. заснул только в 8 1/2 утра, все думая о своих делах и персиковых щеках Павлика. Чертик сох и корежился на моем боку, я почему-то все плакал.

22_____

Утром Сомов деликатно и нежно предложил мне денег. Мне хотелось плакать, я был рад и благодарен, и мелькала гадкая мысль: что, если К<онстантин> А<ндреевич> подумает, что моя меланхолия была особенно выставляема на вид, чтобы он предложил свою помощь? Дневника писать не мог, а читал «Aventurier Holl<andois>». После завтрака поехал к Иову; часть денег отдал. Дома сказал, что приеду ночевать. Поехал к Ивановым; Сомова еще не было, Вяч<еслав> Ив<анович> оставлял обедать, но я напросился на завтра. Чулковы видели нас вчера едущими втроем из Тавриды. В<ячеслав> Ив<анович> предлагал денег. Сомову развивались новые основания Гафиза, но он не был восхищен и нашел Ивановых обиженными. Вместе поехали: Сомов к Аргутинскому, я домой. Лена настояла, чтобы я обедал, хотя я хотел ограничиться чаем. Так нетерпеливо стремился в Таврический, что приехал туда ужасно рано. Ждал, ждал, и ходя, и сидя «в ожерелье», и сидя «на горке», и смотря на белых уток. Наконец, часов в 10 явились Шурочка и Павлик, судьбу которого я уже готов был оплакивать, помня вчерашние предостережения от гимназиста, что его могут побить. Он цел и невредим. Шурочка кого-то искал, а мы, сделав тура три, поехали в «Славянку», куда, по уверению Павлика, меня пустят{283}. Была очаровательная луна в воде и на небе, на той стороне деревья островов, проезжающие мимо лодки и пароходики, и теплая ночь, и Павлик — все было прекрасно. М<ожет> б<ыть>, еще лучше бы, если б тут был и Нувель и еще кто-нибудь. На обратном пути на мосту мы купили несколько роз, чтобы их обнюхивать, как вчерашний Ванечка в Тавр<ическом> саду; они были разных цветов и увядающие, и лепестки осыпались и на извозчике, и по лестнице, и в комнате, будто осыпая дорогу. Павлик уверяет, что любит меня, что я понравился раньше, чем познакомились, что можно дело иметь с разными, а любить одного, и не хотел, чтобы я положил ему в карман деньги. Рассказывал, что тот господин, хлопотавший о моряке, спрашивал у Павлика, не член ли Думы тот господин в поддевке с очаровательными глазами и с мушкой. Но Павлик не назвал меня почему-то. Он был страшно нежен и не хотел уходить, что в конце концов нужно же было сделать. Просил приходить завтра после 10<-ти> в сад. Я его изводил, что он скучает о Нувеле и что я не верю, что он меня любит. Розы взял с собою. Кажется, он был доволен.

23_____

Пил чай дома. Приехал на Галерную в 1-м часу, без меня приходил казаковский Степан, оставивший записку, что завтра уезжает. В<альтер> Ф<едорович> очень тронут рассказами о «Славянке» и говорит, что в пятницу нужно вечером с Вячеславом и Сомовым туда отправиться. После завтрака мы простились, условившись встретиться в Тавр<ическом> с<аду>, куда он думал прийти после обеда у барона. Был в парикмахерской. Л<идия> Дм<итриевна> при нас ушла и вернулась только в половине седьмого. Играл себя и «Echo de France», Вяч<еслав> Ив<анович> находит какое-то родство у меня и с Debussy, и со стариками. «Tandis que tout sommeille» [125] теперь нравится. Рассказывал, что, когда Вяч<еслав> Ив<анович> прочитал Чулкову своего «Антэроса» {284} , тот спросил: «Вы это посвятили Нувелю или Кузмину? я их вчера видел». Это известно, что я живу у В<альтера> Ф<едоровича>, вообще какой-то вздор. Я рассказывал про Павлика, про «Славянку», про Тавриду, и тот слушал не без внимания. Показывал сомовского чертика, были милы, будто прежде, говорили о моем первом посещении, о моей смелости, кучи приятностей. Обедали; опять играли. Вяч<еслав> Ив<анович> хотел пойти в сад посмотреть Павлика, но испугался народу и Нувеля. Павлик дожидался уже с час. Почти все время с нами ходил и Шурочка, очень хотевший познакомиться с Бакстом, чего, впрочем, я не сделал. Бакст пришел, думая увидать Нувеля, у которого в квартире вчера он просил позволения устроить свидание в час, на что тот не согласился. Вышла страшная трагедия, и теперь — завтра в час; просил передать Нувель и, посмотрев немного на малолетних, ушел. Юнкер уехал с домовладельцем Петровым на автомобиле; их состряпал Шурочка. Был брат Птички; все-таки он мне не нравится. Павлик очень хотел поскорей, завтра, поехать вчетвером в «Славянку»: просил уговорить В<альтера> Ф<едоровича> и что он приедет совсем ночевать, а сегодня попросился на Таврическую. Я его изводил его прежней любовью, которая вернется в октябре, как он тогда поступит и т. п. Он был очень мил, говорил «как хорошо», не хотел уходить, но решил лучше завтра предупредить дома, чтобы его не ждали. Из «Весов» извещение, что гонорары рассылаются по выходе в свет №, желаю ли я читать корректуры. Нувель не пришел в сад, и, чтобы предупредить его о свидании Бакста, нужно будет рано поехать домой.

24_____

С утра был дождь; пришел Нурок, потом Бакст на rendezvous. Я уехал купить кое-что к завтрашнему утру, дома был зять, он хочет менять место, не знает, будет ли здесь жить осенью, поедет ли прямо в Василь, с ним едут барышни Эпштейн, Лидия Степановна уже в Василе даже и с Татьяной Алипьевной. В<альтер> Ф<едорович> находил, что неудобно сегодня ехать в «Славянку», т. к. Вячеславу придется заезжать переодеваться. Завтра, м<ожет> б<ыть>, к нему приедет Птичка. Собирается сходить на «Роберта-Дьявола» в Нар<одный> Дом. После обеда играли «Жизель»{285}: там много наивного вздора, после Делиба это пресно, но есть и прелестные места. В<альтер> Ф<едорович> поехал на свиданье, и я, подождав, стал одеваться, поехал тоже на свиданье. Дождя не было, но солнце садилось в тучи. В саду пошел дождь, Павлик пришел один, сели пить чай, чтобы быть защищенными от дождя и видеть и публику, и ожидаемого Нувель. Пришедший Шурочка подсел к нам, он говорил, что увидел только меня, и уж где я, там, конечно, и Павлик, «конечно, он — с вами». Приехал Нувель с мокрыми волосами, но не особенно кислый. Посидев немного, поехали втроем в «Москву». Вячеслав выступает в лагери, отпуск довольно затруднителен, в пятницу постарается, т. к. «Славянка» его живо интересует. Павлику ужасно хочется познакомиться с Вячеславом, и чтобы с нами поехал Сомов. Мне показалось, что на извозчике В<альтер> Ф<едорович> поцеловал Павлика; меня огорчило, что это было при мне и с секретом. Весело ужинали и пили. У Павлика новый галстух, лиловый, плетеный, и розовая шелковистая (<травленый?> батист) нижняя рубашка. Ехали еще в открытом извозчике, и Маслов меня, несмотря на свет, все целов<ал>, но вскоре пошел дождь и нач<алась> сильная гроза. Была прелесть сознания, что он останется всю ночь и завтра утром будем вместе пить чай с печеньем, вареньем, молоко и яйца. Павлик превосходил самого себя и часто просыпался. Спать было, несмотря на не очень широкую кровать, удобно и уютно. И худое лицо Павл<ика> в профиль, поднятое кверху на закинутой шее, прижатое к подушке, нежно-персиковые цвета — напоминало не то итал<ьянских> примитивов, не то арлекина, нежного и лукавого, XVIII века.

25_____

Вставали, умывались, я старательно накрывал стол, было почему-то выметено, зятя уже не было. И здороваясь поцелуем, и сидя за чаем, будто с каким-то родственником, племянником, гостем, милым, услужливым, скромным, угощать, занимать после любовной ночи — было прелестно. У меня именно страсть, чтобы любимый человек существовал и был не только для моментов любви. Это важнее всего, некоторое стремление к collage [126] , это, может быть, буржуазно. Потом поиграл «Faust» и Шуберта и поехали; он сказал, может ли прийти ночевать под Петров день, а в понедельник увидеться. Было сыро и тепло, парило. Дома был Гречковский, завтракал. Собирались к Ивановым, но не знаю, не помешает ли большая гроза. В<альтер> Ф<едорович> несколько кисел и поехал только к парикмахеру. Дождь прошел, но вечером опять полил; приехал Нувель с письмом от Птички, подтвердившим его визит сегодня. Пили чай. Играли «Manon». Сцена в St. Sulpice мне совсем теперь не нравится, и вещь глубокую и настоящую, как связь плоти, там обращают в сентиментальный дамский романс. В Massenet есть Чайковский, и потом, он нестерпимо груб по сравнению с Delib’oM и даже Bizet. Болтали, ждали Фогеля, я скучал о Павлике, жалел, что не поехали к Ивановым. Читал вслух «Aventurier Hollandois». Я ужасно скучаю, что Нувель уезжает. Но вот пришел и Фогель, я предоставил им первое свиданье наедине. Когда я играл, В<альтер> Ф<едорович> позвал меня пить чай. Сам читал дневник, пропуская места только про Гафизы и Бакста. Птичка милый, веселый, с красивыми глазами, но несколько аффектированный и в веселости и в восторженности. Читали «Предосторожность», пели, потом перешли в комнату Нувель, я сел в качалку и, думая, что нежности были в начале, сидел да сидел, пока меня не стали вытуривать вроде Нурока, который требовал зонтика, чтобы уйти, когда готова была прийти Коровина на свиданье. Ночью я все думал о Павлике, которого увижу завтра. О милом худощавом персиковом лице, закинутом в профиль, на подушке.

26_____

Зять едет во вторник, тянет меня с собой, едет без девиц, но через Москву. Я обещал выехать в субботу. Утром уехал Нувель, и последние слова сквозь сон пронзили меня, как копья, хотя они были мягки и шутливы: «Как же можно было быть таким неделикатным и непонятным, что вас пришлось вытуривать, как Нурока?» Разве я сам не вижу всей чудовищности своего поведения? И это были последние почти слова Нувель, который так мил, так друг со мной, и покинуть его так не простившись? Не видеть Сомова, не ездить в «Славянку»? Поехали в Удельную. Тетя бодра и здорова, удивлена, что я еще здесь. Обедали у Кудрявцевых. Переодевшись дома, пошел в Таврический. Павлик, Шурочка, юнкер и управляющий стройный какого-то немца стояли вместе; я прошел два раза. Потом Павлик стал ходить с управляющим. Увидев меня, шепнул: «Одну минуту». Через некоторое время Павлик шел с Шурочкой в ужасном волнении. Оказывается, тот его напугал, что я сел на извозчика и уехал. Оказывается, его все просят познакомить с разными незнакомыми даже ему молодыми людьми. Стали гулять. Павлик все ссорился с Шурочкой, зачем тот ходит с розой, ведет себя неприлично и т. д. Наконец тот отстал. Павлик не может и думать, чтобы я уехал в субботу, но, конечно, это невозможно. Пошли раньше домой, чтобы зять еще не спал и можно было поиграть. Я сказал, что у меня нет денег, Павлик представился обиженным. В среду он может ночевать и провести хоть весь четверг вместе. Я спросил: «Ничего, что мы ходим под руку?» — «Конечно, подумают только, что мы так влюблены, что ходим по Таврическому все время вместе и под руку. Так ведь это и правда. Да?» Зять еще не спал и пил чай после ванны без пиджака. Поиграли Шуберта, меня и «Carmen» и, забравши печенье и имбирный ликер, отправились ко мне. В ласковости, легкости, веселости и белокурости со вздернутым носом Павлика есть что-то милое и нежное, как музыка Гретри. Пили ликер и болтали, не одеваясь; ему почему-то «Ал<ексан-дрийские> песни» понравились больше детских, а вообще, «Erlk"onig», но, конечно, у него вкуса нет или не развит. Провожал его в сапогах и в застегнутой поддевке на голом теле. Денег и в самом деле не дал, как не давал и еще раз прежде. Встретимся завтра. Плакал, чтобы я не уезжал.

27_____

Страшная жара, никуда не выхожу. Все прибираю, приходилось чуть не 5 раз ставить самовар то себе, то зятю, то тете. Зять уехал, оставив мне разные поручения. Тетя еще долго сидела, мирно беседуя и все более и более напоминая маму. Не мог дождаться времени идти в Таврический, особенно не выходя с утра на улицу. Сначала прошел в бесплатный{286} и почитал «Aventurier» у пруда, была чудная погода, играли в теннис, не сиделось, пришел очень рано и сидел за театром на скамейке. Наконец увидел canotier Павлика; пройдясь раза три, причем старший Фогель, что-то про меня рассказывал какому-то седому господину, кивая и улыбаясь, — я предложил в такой чудный вечер проехаться опять в «Славянку», т<ем> более что я целый день ничего не ел. Павлик был очень мил и нежен, но грустен, будто бы от моего близкого отъезда. Но он несколько опьянел, так что, сначала все стоня, что не хочется домой, заснул до половины 5-го, когда уже решил остаться до утра. Спали часа четыре, и есть особая прелесть всей ночи вместе, разрумяненного сном лица, разнеженного, слегка в испарине тела. В четверг хорошо бы съездить в Сестрорецк вместе, купаться в море, есть вишни, обедать. Прислали корректуры{287}.

28_____

Встал рано проводить Павлика и в окно смотрел, как он пошагал по Таврической, но он, не подозревая меня смотрящим, не обернулся. Вчера был тараканий морильщик, их не поспевают выметать. Некоторые спаслись ко мне в комнату и на большом паркете бегают, опьяненные, тыкаясь друг в друга, и вдруг, падая на спинку, издыхают в конвульсиях, будто в веселой пляске. Я долго смотрел на это. Отослал корректуры, ездил к парикмахеру и за покупками. От Сережи письмо, поскорей бы ехать, но как с деньгами, долг В<альтеру> Ф<едоровичу> — это прямо свинство! От Иова извинение, что не может сейчас отдать денег, если не верю, пусть возьму назад часть книг. Жара ужасная. Удастся ли завтра Сестрорецк, «Славянка» и отъезд, главное? Пошел к Ивановым, но, не застав их, отправился к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, она поедет числа 10-го в Мытниково, звала меня с собою, даже предлагала в долг. Пошел в Тавриду, внезапно увидел Нувель, он вчера приехал; я был страшно рад, звал его завтра, сегодня пить чай. Пришел Павлик с Шурочкой. Павлик похудел, м<ожет> б<ыть>, и побледнел, но мне кажется еще лучшим; жалуется, что все не высыпается. Пройдясь немного, пошли домой. Пока я готовил чай, В<альтер> Ф<едорович> беседовал дружески с Павликом, потом опять начал меня изводить; я чуть не рассердился, когда В<альтер> Ф<едорович> сказал про меня, что это не XVIII в., а Тик и Новалис. Играли Шуберта и «Faust’a». Было очень жарко, и Нувель сидел без пиджака; пили Шабли и ели сладкое, горели свечи. Когда В<альтер> Ф<едорович> ушел, Павлик стал мне гов<орить>, зачем я сержусь, разве я не понимаю, что это — шутки, что, во-первых, он Нувелю совсем и не нравится; ну, уж этой морки я окончательно не выдержал и совсем разгорячился, т<ак> что нужно было всю ласковость Павл<ика>, чтобы меня успокоить. Завтра собир<аюсь> в Сестрорецк. На Галерную прислали деньги, но получить их пока нельзя. От Врасской письмо ко мне, на кв<арти>ру Нувель, с каким-то вздором о Бальмонте. В<альтер> Ф<едорович> может поехать в Василь. Вот было бы чудно! Я не могу поверить.

29_____

Утром Павлик был весь розовый, будто просвечивающий, но, долго одеваясь и умываясь, стал бледнее, но еще свежее. Пили чай и закусывали, потом он поехал домой «показаться», а я, прибрав и переодевшись, тоже к пароходу. Была невероятная жара, особенно в вагоне, Павлик совсем раскисал. Посмотрев немного на детский бал, пошли на берег, где встретили Нурока и стали купаться в «выездных брючках» из вывезенной лошадью кабины. Было чудное солнце и вода в море тепла и мягка, купальные костюмы дают возможность ходить на виду не одетыми и даже, сказал бы, более раздетыми, чем без ничего. Потом обедали; Павлик повеселел, оживился, было очень, очень приятно. Когда мы встали, я заметил, что совсем близко сидели Певцовы, и я слышал, как она сказала: «Ведь это Миша Кузмин с этим мол<одым> человеком в соломенной шляпе». Посидев и погуляв немного, опять стали купаться. Был скандал: покуда купальщики были в воде, какой-то тип обобрал все кабины, 8 часов, 10 кошельков, пиджак, палку, письма. Вещи, кажется, отправили в участок и его тоже, только господин, у которого стащили пиджак, настоял, чтобы его выдали тотчас же. Потом гуляли в лесу, пили пиво, ели мороженое и поехали весело в город. Заехали в Таврический; народу много, но грамотных очень мало; видел ст<аршего> Фогель. Тут вышла у нас размолвка с Павликом, который всячески доказывал, что ходить под ручку в Тавр<ическом> саду неприлично, что будут показывать пальцами, что он не хочет афишироваться, что где угодно он готов ходить хоть обнявшись, но под руку в Таврич<ес_____ком> — ни за что. Все мои возражения были построены так: «А, вы потому-то и потому-то не хотите этого делать, тогда я, считая все это вздором, именно в Тавр<ическом> саду не хочу иначе ходить, как под ручку». И так мучил и себя и Павлика, которого, после того как он меня проводил до дому, проводил до Окружного суда. У меня болела слегка голова.