Чтение онлайн

4_____

Утром ходил в магазин; был один Кудряшев, убиравший стружки, потом пришел Козлов, скучный и тихонький. Рассказывал, что ночью был разгром убежища{178} на Верейской, убито 5 человек, выпущен пух из перин, окна перебиты и т. п. и ударом топора раскроен череп сожителю хозяйки, коту{179}. Меня почему-то схватило при этом рассказе, так все ясно представилось: и тот убитый, почему-то в виде Саши, лежащим раскинув руки со своим белым большим телом, широким, как солнце, лицом, с закрытыми теперь глазами, бровями и лбом рассеченным, рассеченным. И все это священное поганое тело лежит недвижимо, как куча мусора. Потом стали петь: «Экой Ваня»{180} и т. п., пришел Степан, нетрезвый, жаловался на Сашу, чуть не плакал, что его нельзя оскорблять, хотя бы Богу или царю. Кудряшев пошел закладывать вещи, зашли к Гилюкову, там был Мирон, он отошел от Белороссовой и хочет самостоятельно заниматься древностями. Зашел к Саше; в кухне сидели Саша с женой, 3 женщины и стоял бородатый мужик. Саша был очень рад, он с утра собирался ко мне. «Позвольте с вами похристосоваться». — «Христосо<вались> ведь уж». — «Ну, так поцеловаться». — «Извольте». Пришла его жена, полная обиды на Степана, на Казакова, говорила истерически: «Как мы боялись, чтобы вы не узнали; мы ведь не знали, что вам все известно… и вы пришли все-таки… я знаю, вы скромный, вы дворянин и, зная, кто я, что у нас за квартира, пришли к нам. Я целую ваши руки, — (и она правда поцеловала их), — и вот, перед иконой, верьте: Саня тут ни при чем. Все я, все я… и для того, чтобы иметь при себе моего Саню, — (и она, стоя, обнимала голову сидевшего и раскачивалась, будто баюкая). — Если бы он захотел, он был бы хозяином, а не Егорка, Нат<алье> Аф<анасьевне> было все равно, с кем блудить-то, а Саня же красивей, чем косой Казаков, да он не захотел, он не мог, как те, хозяина во гроб вогнать. Он без дела, но Бог даст, все переменится, развяжемся с этой квартирой, уедем в провинцию, и мы не пропадем». Саша объяснялся мне: «А когда мы уедем, все вещи поставьте ко мне, в знак, что вы мне верите». — «А я вас не стесню?» — «Места у нас хватит», — и он повел меня в комнату, где я был у них на масляной, почти пустую, и потом, отдернув занавеску, сказал: «Вот и тут еще много можно поставить». В комнате со спущенными тюлев<ыми> занавесками, убранной как зальце 3-й руки, сидели 3 девицы, курили и тихонько пели сиплыми голосами чувствительные вещи. При нашем появлении они смолкли; начали христосоваться; первая, маленькая, на мое «Х<ристос> В<оскресе>» ответила: «Может быть», а последняя, с блуждающ<ими> коровьими глазами, похристосовавш<ись>, остановилась, вздыхая, будто удивляясь, что это так скоро кончилось. Вернувшись в комнату, стали собираться на кладбище, Саша одел ботинки, потом в кухне забуянил; А<лександра> И<льинична> вышла и сказала: «Позовите его, М<ихаил> А<лексеевич>, а то он никого не слушает». Саша тотчас пришел, сел против меня и заснул у меня на коленях, скрежеща зубами. Потом стал валиться; в кухне кто-то кого-то бил по лицу и говорили: «А, сволочь, будешь меня дразнить? будешь?» Плакали. Саша проснулся; спросил позволения позвать хор цыганок. Пришла большая Танька с коровьими глазами в розовой кофте; запела, глядя на меня:

Сидя через стол, она временами поднималась, будто тянулась, но опять, вздохнув, тяжело опускалась. Саша просил спеть «Мне не спится, не лежится» и пьяным, диким голосом, без слуха, старался подражать моему казавшемуся ему тихим и нежным пению. Я спел и еще раз при хозяйке, и еще «Экой Ваня» и «Надоели ночи», женщина тихо плакала и потом сказала: «Голубчик мой, почему вы не хотите меня поцеловать» — и опять привстала. Саша закричал: «Разве ты, блядь, можешь целовать Мих<аила> Ал<ексеевича> дайте лучше я вас поцелую. Ты знаешь, что такое современная музыка?» И, взяв мой затылок, опять поцеловал раз пять и потом мою руку. Жена стояла за спиной, улыбаясь. Пришел Кудряшев, стал играть на балалайке, Саша стал плясать с женой, подобрав<шей> высоко капот, обнаружившим <высоко?> ее ноги в черных чулках. Танька проплывала, не подбирая платья, подняв руки, с которых спали розовые рукава широкой кофты, и выставив грудь вперед. Василий ушел, обещав прийти через час. Саша не хотел спать, буянил, женщина говорила: «Ляг, ляг, и Мих<аил> Ал<ексеевич> ляжет с тобою». — «Как он уснет, можете уйти». Саша согласился и, положив меня к стенке, лег, обнявшись и опять целуя меня; я плохо сознавал, что это не кошмар и здесь сидит его жена, и тоже целовал его. Он уснул, я задремал; на кухне кто-то кричал, где его кошелек, ругались, хлопали дверями, и долго по лестнице, под воротами слышались дикие крики. В комнате пылала лампада. Саша тихо храпел, я не мог высвободить руки из-под его головы и другую из его рук, и, когда я сделал усилие, он оцарапал мне руку и хотел укусить. Проснувшись и увидав меня с открытыми глазами, он пробормотал: «Недреманное око Г<ос>п<о>да нашего Исуса» — и, снова поцеловав меня, заснул. Пришла хозяйка, примостила стулья и, спросив у меня подушку, легла с другой стороны Саши, и через спящего мы откровенно и как-то нелепо разговаривали; она жаловалась, хвалила меня, говорила о своей жизни, любви к Саше, его характере. Прибежала Наташа: «Ал<ександра> И<льинична>, там у Таньки немец все перебил и ее чуть не задавил». Та горошком скатилась. «Дворник, дворник», опять хлопанье дверями, крики, драка. В коридоре раздирательно кричала Аннушка: «Задержите его, задержите его, он ее совсем убил, она не дышит». Шлепание ног, тихо, далеко за двором на улице крики. Лампада пылала. Саша спит, прижавшись к моему плечу; в окне через двор зажгли зеленую лампу; как мирно, целомудренно сидеть с ней и заниматься, быть чистым! Хозяйка вернулась. «Оживела, к<а>к воду-то вылили на нее. Повезло этой роже на праздн<ики>: вчера чуть в бане не утопили, сегодня чуть не задавили. Хороший она человек, да уж к мужчинам больно липка. Ох, в Саньку моего как была влюблена, да как задали ей рвань, что плешивая ходит, так только рядом смеет посидеть». Она заснула, сколько прошло времени, я не знаю. Тихонько встав, я не мог их добудиться. Поцеловав Сашу, перелезши через А<лександру> И<льиничну>, я одел кафтан и ушел. Было четверть десятого{182}.

5_____

С утра писал дневник; было тепло, мокро и туманно. Пошли с Варей к Чичериным, я чуть не засыпал от теплой погоды. У Чичер<иных> получили от Юши отчаянное письмо — что со мной случилось? Обещавшись прийти завтра играть «Китеж», поторопился к Саше; он спал, жена просила его сейчас не будить, чтобы он опять не колобродил. Была его мать. Потом Саша проснулся. Когда человек так пьет, является другая мерка, как к больному, как к ребенку. Является над ним власть, и видишь его новый звериный лик, и бываешь нелепо ближе, интимнее, чем прежде. Я узнал нового Сашу, не милого, красивого, трезвого, сдержанного, а упрямого, страшного и в буйстве, и в своей нежности ко мне, за которую он цепляется, будто за какое-то спасение. У Казакова все обижены на Сашу и звали меня к Морозову; пришел Мирон, мы пошли; рядом сидел какой-то бритый мол<одой> чел<овек> и студент. Степан обратил внимание, что они говорят про меня, смотря все время на нас. «Il le veut sans doute, mais regarde comme il regarde autour» [66] — донеслось до меня. Потом они попросили у Степ<ана> разменять 3 рубля и, уходя, раскланялись, но я в печали ничего не видел. Все ссорятся, Саша пьет, Степан уезжает. Дома была Ек<атерина> Ап<оллоновна>, которую почти тотчас под дождем пошли с Сережей провожать.

6_____

Утром мастера катали яйца у Казакова, было весело; потом зашел к Броскину, он спал, но проснулся минут через 5 менее пьян и ел со мной гусиное яйцо и пирог с морковью. Ведя задушевные разговоры, выбил все-таки у меня сознание, отчего я хотел с ним познакомиться. Все целуется, причем старается, чтобы никого не было. Вечером был у Чичериных и играл «Град Китеж». Я редко встречал такую скудость мыслей, приемов, всего, и либретто сделано, будто старались обезобразить сюжет, подгоняя его под банальнейшую grand op'era. Был Нувель. «Крылья» мои не приняты{183}. Я зачем-то, кажется даже сам, предложил ему прочитать свой дневник. Ведь лишенный всякого общественного и общего интереса, он занятен только узко интересующимся моею личностью. Ну, все равно.

7_____

Утром был в магазине, был о. Антоний с Громовского, сначала я занимал его, потом славили, пили чай. Зашел к Саше и поехал с ним на Волково старообрядч<еское> кладбище. Меня удивил извозчик, сказ<авший>, что он меня в Страстн<ую> субботу возил с Загородного на уг<ол> Таврической, что заезжали к Кузнецову, что я заплатил 60 к. и был со мной этот же мол<одоц> чел<овек>. Погода была чисто летняя, так было приятно ехать с Броскиным; вернувшись, обедали у Саши; я спросил его: «Саша, отчего вы со мною целуетесь?» — «Оттого же, отчего и вы со мной». Говорил, что вот когда поедем вдвоем в Череповец, я узнаю, как он во «мне уверен». Провожая, он вышел за дверь и долго поцеловал, не прищуривая глаз, как это делает Григорий, а широко ими смотря, будто в безумии. Вечером поехали к Верховским, там была куча народа и было скучно. Без меня был Муравьев.

8_____

Муравьев был и в магазине часов в 10. Шел дождь, и в Апраксин, смотреть, как играют в бабки, мы не поехали. Саша не пил и только что вернулся из бани, попил чай; он трезвый, после объяснений в пьяном <виде> будто более стесняется, чем прежде. Обещал завтра прийти. Позвал и Козлова; к вечеру погода разгулялась, ездили к Тамамшевым, там уютнее и свободнее, чем можно было ожидать; является план какой-то пьесы, наверн<ое>, скоро напишу, потому что хочется. Нувель прислал письмо, извещающее почему-то с большою душевностью, что он будет в среду{184}.

9_____

Утром поехал на Верейскую пить чай. Все, как прошлый год, и комната, и вид, и Степан. Потом отправились смотреть Исакий и оттуда в Музей А<лександра> III, но отдел хр<истианских> др<евностей> был закрыт, так что пришлось ограничиться верхним этажом. Саша пришел первый, в вышитой рубашке и русских сапогах; мне показалось, что он пришел уже выпивши, потому, когда пришли другие и Саша захотел тоже выпить, я не очень его останавливал. За картами поссорились опять со Степаном, чуть не подрались, и Ст<епан> ушел в цирк. Те сидели до половины 5-го. Саша все помнит и на раз выясненном стоит крепко.

10_____

Чек от Юши. К Саше не заходил; у Казакова все полны рассказов и комментариев о случившемся и отношения мои к Саше и его обратно объясняются в предположении правильно. Мне жалко, что я не видел Сашиного лица сегодня. На концерт не пошел. Наши наняли дачу у Рахиль Семеновны; меня страшно привлекает Волга{185}.

11_____

Под дождем ездил в банк, оттуда проехал к Саше; они оказались ушедшими на рынок; девушка сказала, что он выхаживается, от меня пришел совсем трезвый и т. п. Обещав зайти после, прошел в магазин; там все по-старому, пили чай; опять проехал к Саше, он спал, жена говорила, что он продолжает пить, просила не ездить, если он будет пить. Саша пришел очень скоро, разбуженный Татьяной. Опять толковали, как мы поедем, как поменяемся крестами, он говорит, что первая мысль о настоящих отношениях ему пришла, когда он пришел ко мне на масляной. Его позвали зачем-то, и Т<атьяна> Вас<ильевна> пришла с гитарой в голубом капоте в комнату. «Можно тут посидеть, а то очень скучно; Шурка мой нейдет, вот скоро его жена поправится, выйдет из больницы, и совсем перестанет ходить. Господи, Царица Небесная, дай-то, чтобы она померла!» Потом стала играть с котенком. «Вот видите — зайчик, а вот подержанный немец». — «Это который вас чуть не удавил?» — «Ах, нет, то был француз, преподлый человек. А утопить меня хотел совсем простой мужчина в шляпе. Говорит, я тебя люблю и утоплю. Я говорю, какая может быть любовь с первой встречи, а он взял меня да головой в ванну и сует; я кричать». Саша обещал завтра поехать со мной к Скорбящей записаться{186}, а послезавтра или в пятницу пойти вместе к Казакову. Теперь это обычай, что, прощаясь и здороваясь, мы при всех целуемся. После обеда съездил на Бассейную, вероятно, последний раз. Александра насилу добудились, он только вчера приехал с дачи управляющего, где все время пьянствовал. Я долго ждал у открытого на запад окна, где заря бледнела за Спасо-Преображ<енским>{187}, и мне было тоскливо и гадковато. Положительно, это будет последний раз. Он говорит, что в первый день не пришел, узнав, что у меня Григорий, который сообщал об этом Якову. Меня удивляет такая нескрытность. Заезжал к Черепен<никову>{188}; там спрашивали, не от Морозова ли я. Дома был Ступинский, но я сидел и писал «Предосторожность»{189}.

12_____

Утром писал «Предосторожность» и написал. Поехал в роскошный день к Саше, чтобы ехать с ним записываться у Скорбящей. Обедали. Татьяну опять чуть не заколол кортиком мичман. Поехали. Саша в церкви плакал, давая клятву в числе еще человек 25<-ти>, я усердно молился. После записи поцеловал его и поздравил, и дома пили вместе чай. Завтра собирается хворать, а в пятницу утром пойдем к Казакову, раньше просил туда не ходить. Нувель приехал поздно, пьеса, кажется, понравилась; читали дневник, потом он был несколько откровенен, рассказывал, как был на содомистском bal masqu'e [67] у парикмахера etc., удивлялся моей надежде на собственную верность. Под большим секретом сообщил, что Вяч. Иванов собирается устраивать Hafiz-Schenken {190} , но дело первое за самими Schenken [68] , причем совершенно серьезно соображают, что у них должно быть обнажено, кроме ног. Это как-то смешно.

13_____

Опять чудный день, и не видеть Саши, не ходить, не ездить с ним кататься! От Казакова приходили узнавать, что я. Вечером ходил к Ек<атерине> Ап<оллоновне>, играли старых итальянцев. Я ужасно соскучился об Саше. М<ожет> б<ыть>, скоро поедем?

14_____

Как все слагается неблагоприятно. Саша если и не так пьет, то не разом и не окончательно бросил. Это и вредно, и может влиять на отъезд. Я был у него утром. Потом пошел в магазин; Василий предполагает, что просто-напросто Саша меня ревнует к Степану и наоборот. Г<еоргий> М<ихайлович> просил меня зайти к нему в сберег<ательную> кассу у Чернышева моста, откуда мы проехали в Мариинскую, где завтракали. Я его дразнил, говоря, что заведу торговлю в компании с Броскиным и т. п. Дома была адская скука, я так расстроен Сашиной болезнью и вообще всем, что просто ужас, лег на кровать, потом в горести пошел на улицу за покупками, но в жаркий вечер одному на улице еще тошнее. Пришел Нувель; во вторник днем пойдем к В. Иванову, где будет только Сомов, чтобы во время сеансов я читал свои вещи. На Hafiz-Schenken предпола<гает> пригл<асить> Ив<анов> Нув<еля>, Сомов<а>, Городецкого, меня и Бердяева{191}. Надеются на мою помощь и советы. Должны ли быть Schenken сознательными? Дневник его заинтер<есовал>, он говорил: «Черт знает какую интересную жизнь вы ведете!» Эпизод у Саши его привел в ликованье. Ломал голову, кто бы это мог говорить обо мне в банях. Я несколько развлекся. М<ожет> б<ыть>, все и уладится. Древние иконы есть во Влад<имирской> ц<еркви>, у Спасо-Преобр<аженского> и, наконец, исторический отнятый у старообр<ядцев> Деисус в часовне у Гостин<ого> двора.

15_____

Утром был у Саши под дождиком. Все висит в пространстве: когда мы поедем и поедет ли Сашина жена с нами или потом. Мне почему-то очень тяжело. Зашел в магазин, у Г<еоргия> М<ихайловича> болели зубы, вечером приедет его жена, звали завтра вечером. После обеда под дождем отправились на Петербургскую к Варваре Павловне. Там были Е<вгений> Вик<торович> Иконников и <нрзб>. Спорили об поступке Америки с Горьким{192} и т. п. Какая старина! С удовольст<вием> пойду во вторник к Иванову. Завтра увижу Сашу, м<ожет> б<ыть>, все и уладится.