Чтение онлайн

28_____

Сегодня чудесный день, но мне очень скучно, потому, вероятно, что доставанье денег через Прокофия Степановича так же медленно и неопределенно, как и через Казакова; того адвоката (Тишин, что ли?) он еще не видал и увидит лишь на днях. Был у Казак<ова>. Там вернулся Степан, который меня не узнал. Казаков не видел еще Тихомирова, который приехал дня четыре, так что надежда еще не потеряна; обещал в пятницу утром сообщить мне по телефону, так что, когда после обеда меня вызвали вниз, я подумал, не он ли мне сообщит благоприятное известие. Оказалось, приглашение на имянины Каратыгина. Я оделся, чтобы из библиотеки ехать на Остров, но потом страшно не захотелось, и я остался. Мне никуда не хочется ходить, никого видеть, хочется заниматься, гулять, быть в театрах и видать людей, кроме лично близких, только мельком при встречах или днем. И почему меня влекут к себе скучные люди, мне почти хочется к Ивановым, напр<имер>. Снова пересматривал свой бюджет. Он положительно не совпадает с моими средствами и самой легкой статьей уменьшения — именно стол и помещение, но на этот год это не подлежит обсуждению.

29_____

Сегодня спал тревожно и проснулся весь в поту, хотя было холодно, поздно, когда сквозь занавески солнце желтым светом падало на стену и детей в столовой за закрытой дверью не было слышно. Было около 9 часов, не хотелось вставать долго-долго, быть больным, выздоравливать, чтобы время тянулось бесконечно. У моей чашки на столе лежало письмо от Гриши, где он пишет, что приедет в субботу после 2-х и какой-то вздор о шапке; в конце условный треугольник с надписью «сто раз». Конечно, написать можно что угодно. Письма к Чичерину и Муравьеву, где я просил приходить не в субботу, а в воскресенье, уже были запечатаны, и я не стал менять их содержания. Заходил к Большакову, но никого не было, завтра напишу ему опять. Сегодня, мне кажется, я начал работать и в библиотеке и дома, не знаю, откуда это впечатление, но оно есть. По Rossi{40} очень удобно составить программу систематического изучения Quattrocento. После обеда Прок<опий> Ст<епанович> отправился к адвокату, но результат еще совсем не известен. Когда я шел домой по узкой темной улице, я думал, что красоту и прелесть жизни я лучше всего постигаю в Возрождении и XVIII в., но сложные, смутные настроения при дымных закатах в больших городах, до слез привязанность к плоти, печаль кончившихся вещей, готовность на лишения, какая-то пророческая веселость, вакхика, и мистика, и сладострастие — все это представляется мне или в древних культурах смешанных — Рим, Александрия, — или почти в еще будущей современности. Итальянцы же Возрождения, несмотря на Лоренцато, на Цезаря Борджиа, все-таки чуточку слишком уравновешенны, просты и односложны. Англичане и Шекспир — другое дело, но у Шекспира есть все. Это, конечно, не мешает мне любить Италию больше всего. Сегодня утром, глядя на проходящих совсем простых людей, я думал, не лучше ли мне было бы быть прежним, хотя это и невозможно и нежелательно. Утром, лежа еще в постели, я слушал, как за стеной пел маляр, как в «Faustin» Гонкуров{41}, и это мне, вместо того чтобы напомнить Нижний, напомнило именно этот роман и Гришу, будто лежащим около меня; вот странная связь идей.

30_____

Сегодня больше занимался, чем всегда; узнал, что деньги получатся Бог знает еще когда и еще не все, просто беда! у самого Пр<окопия> Ст<епановича> 10 рублей в кармане. Попросил у Казакова на эти дни, он обещал к завтраму днем; придется заехать, неизвестно еще, сколько он даст и когда, т. е. в какой день недели получатся другие, но я совсем об этом не думаю. Были с Сережей на «Fidelio», было очень приятно и уютно и даже оживленно. Конечно, увертюра «Eleonora № 3» понадоела, но Ершов был трагически великолепен в Флорестане.

1_____

Сегодня думал поехать к Казакову, но от него пришел Степан с известием, что сам Г<ригорий> М<ихайлович> уехал, а деньги у них будут только завтра. Варя поехала в Лесное, а Мар<ья> Ник<олаевна> сама после панихиды Трубецкого{42} пришла к нам с Сережей, и мы ее принимали, равно как и Чичериных, пришедших еще при ней. При Чичериных мне прислали от Юши партитуру Reger’a, симфониэтты, наверно к рожденью, меня это очень тронуло, так же как и посещение Чичериных; будь деньги, разве я не стал бы бывать у всех? а то куда же двинешься, когда нет ни гроша? Вечером были у Сиверс; несмотря на снобизм и фасончики, у них хорошо и хорошо кормят. Сережа был на «Германии». Судя по его словам, я могу вполне представить себе этот продукт веризма стиля Пуччини. Вечер был чудный и ясный.

2_____

Сегодня с утра, поздно встав, даже не занимался. У Казакова ничего не было, ждать нельзя было, да потом оказалось и бесполезным, т. к. после 1 ч. хотел прийти Муравьев. В магазине был Степан и Козлов, и, стоя у двери, дожидаясь Футина от заказчика, мы все вспоминали прошлую весну, Пасху. Будто 10 лет прошло с тех пор. Это удивительно, как привыкаешь к людям, с которыми живешь, и как кажется диким, что не видишь их, что эти же глаза, щеки, голос где-то инде, не при нас; и как на каждый прошедший месяц прошлое набрасывает прелесть какой-то лучезарности, не ожидающейся еще в будущем. Когда сегодня провозили мимо нас Трубецкого, случилось какое-то замешательство и толпа в панике, в ужасе бросилась бежать, на извозчиках, просто так, в лавки, и сверху это совершенно производило впечатления картины какого-то англичанина «Манифестация»{43}. На Невском были какие-то волнения, но более или менее обычного типа. Когда я приехал, Гриша уже дожидался меня, но сегодня мне было немножечко не до него, да и он сам сначала был какой-то нелюбезный, может быть, он вчера праздновал и еще не выспался. От Юши длинное и не совсем обычное письмо обо мне, об моем намерении писать «Гармахиса», очень хорошее, и будто прежние его письма, и оно возбудило много во мне вопросов, на которые нужна смелость ответить и самому себе{44}. Заниматься бы больше: это первое!

3_____

Редко я бывал почему-то так противен сам себе, как сегодня утром; я не знаю отчего, может быть, похождения с Григорием, не имея никаких препятствий, входя в какой-то обиход, в привычку, делаются очень буржуазными, вроде «постельной гимнастики», как выражался император Домициан{45}. И если и есть в этом остаток поэзии, то очень невысокого полета, какого-то хулигански-содержанского. М<ожет> б<ыть>, я просто встал с левой ноги, м<ожет> б<ыть>, письмо Юши меня настроило на более возвышенный лад, но нужно признаться, что эта авантюра, м<ожет> б<ыть>, одна из самых спокойных, но и из наиболее низменных. Собственно говоря, вполне совпадали интересы и культурность и вкусы только с князем Жоржем. Сегодня утром писал ответ Юше, и покрывать нетронутый лист английской бумаги строчками об эстетических вопросах было истинное наслаждение, и мне захотелось брать холодные ванны, быть чистым, заниматься, быть гладко выбритым, читать по-английски и быть деятельным, т. е. готовить в тиши и воздержании что-нибудь великое, не поступаясь для внешней видимой деятельности{46}. Вечером был у Чичериных, у них мне всегда вспоминается Лесков, его прекраснодушные, чудаковатые, славные русские люди, и светские дамы, и архиереи, и сектанты, что-то милое, теплое и петербургское. На обратном пути все напевал мотив, будто кода к первой части симфонии или серенады. Нужно вспомнить эпоху шекспир<овских> сонетов{47}. Юша прислал Н<иколаю> В<асильевичу> иллюстрированный каталог Берлинской выставки со Штуком, <Жоли?>, Лейстиковым, Климтом и т. д. Был молодой Чичерин и Александр Феликсович; молодой Чичерин напомнил мне Юшу и наше время гимназистами, очень мне дорогое, и мне стало светлее и веселее. Завтра бы новую жизнь. О дееспособность, чистота, легкость — где вы?

4_____

Конечно, я или клеветал на себя, или льстил себе, когда писал, что никогда не был себе так противен, как теперь, и что меня тяготит связь с Григорием. Конечно, во мне совершается какой-то перелом, отношения к Муравьеву осложняются безденежьем; я несколько более возвышенно настраиваюсь, вновь вспомнив о культурных центрах и о своем искусстве, но, смотря в окно, на улицу, разве я не ищу глазами линий стройного тела, волнующих лиц, светлых, как ручей или омут, глаз; разве у меня не замирает сердце, когда я слышу звонок, возвещающий об его приходе? но не было ли бы это и со всяким, кто был бы мне привлекателен сколько-нибудь физически и доступен? И почему лица интеллигентные менее часто бывают чувственно волнующи (у нас, у русских, конечно)? Простые лица часто бывают глупы и без мысли, а у интеллигентов как-то оскоплено все страстное, или просто серые, некрасивые, верблюжьи лица. Юша прислал мне партитуры Mahler’a и symphonia Domestica{48}, собственно — все новинки немецкого сезона 1904/5 года. Меня трогает и радует это внимание и какой-то поворот в нем. Придя из библиотеки, застал Никитиных; они какие-то допотопные, притом несколько кикиморо- и тюреобразные, так что я выполз только к чаю. Брал ванну, завтра отправлюсь к Вяжлинскому и еще куда-нибудь с визитами.

5_____

Сегодня, как и собирался, был у Вяжлинских и Ивановых. У первых было мило, но несколько постарели и поскучнели. Ел<ена> Митрофановна несколько позлословила и пожаловалась; к Бразу не пошел, а поехал к Ивановым; я их все-таки люблю, как очень давнишних знакомых и, м<ожет> б<ыть>, расположенных ко мне людей; но писать было мало времени, я играл «Meistersinger»{49}, потом пришел Анжакович, и потом Екат<ерина> Аполлоновна, очень разговорчивая, но сегодня почему-то меня раздражавшая. Но все-таки писал пролог. От Юши письмо. Завтра мое рожденье, но я как-то совсем не настроен.

6_____

Против ожидания рожденье прошло гораздо лучше, чем я предполагал; первое — что Пр<окопий> Ст<епанович> обещал дать в тот же день 50 р., потом, написав нужные письма, я несколько успокоился. Вечером приехал Медем и взял слово, что я буду у «современников» {50} , там была обычная компания; несмотря на обычные словечки Нурока, они все живо заинтересовались новой серией «Александр<ийских> песень», находя их почему-то виртуозными [и, несмотря на полную необычайность их <напева?>, нашли логичным… [42] ]. Возвращался я с Покровским, и опять он все время говорил о моей музыке, в сущности, очень лестное. На понедельник назначили у Нурок чтение моих «Крыльев», м<ожет> б<ыть>, я там познакомлюсь с Сомовым. У меня смешная мысль, чтобы он написал мой портрет; в воскресенье отправлюсь к Костриц и Верховским; мне было жаль, что вчера я не пошел с «современниками» в ресторан. За обедом была Ек<атерина> Аполл<оновна>. Ах да, еще я почти составил план сцен каких-то из Александр<ийской> жизни и хочу начать роман {51} . Говорят, что как проведешь рожденье, так и весь год.

7_____

Сегодня слякоть и снег, у Лидочки, по словам Шакеевой, — тиф. Прокоф<ий> Ст<епанович> совсем расстроен; не знаю, удобно ли будет играть-то еще, но я очень бодро себя чувствую, вчерашнее посещение «современников», их внимание к моим вещам, их видимое удовольствие при каждом удачном штрихе, их понимание именно того, что я выше ценю именно «хрупкие вещи» и «сладко умереть»{52}, меня очень подбодрило; с другой стороны, Юшины письма, — все меня приподнимает, но, странное дело, не к продолжению «Клеопатры», а или к подготовит<ельным> симфоническим занятиям, или к инструментальным, камерным, для «современников», или сцен, которые я задумал, или итальянские мадригалы, или английские сонеты, или «Александр<ийские> песни», или что-нибудь вообще. Но кончать пролог, начать что-нибудь страшно хочется; нужно бы обязательно взять пьянино, да раньше двадцатого не знаю, удастся ли, а писать на общем, при Лидочкиной болезни, неудобно. Был у Юргенсона, получил романсы Debussy и разные справки о симфонических; партитура «Carmen» теперь стоит 10 р. Когда я покупал у Рузанова румяна, приказчик спросил меня: «Вам театральных?»{53}. Там приходили дамы за эмалью для ногтей, и мне всегда приятен вид этого культа туалета, имеющего и свое право, и свою прелесть, и свою поэзию, признаваемую вполне на Западе. Верхов<ские> звали в воскресенье; были у Ек<атерины> Ап<оллоновны>, и было почему-то весело идти с Варей и Сережей по лужам под мокрым снегом к скучноватой Ек<атерине> Ап<оллоновне>, — что-то святочное, уютное, почти резвое.

8_____

Сегодня начал свой роман; оказывается, что я с нетерпением жду завтра Гришу, хотя и послал ему сердитое письмо. Был в библиотеке; о Coluccio Salutati ничего нет, попробую Poggio Bracciolini, даже Prop <нрзб.> не выписывают. Были у Варвары Павловны, но романа не читал, т. к. там была целая компания всяких чучел, Акуловы, Витте и пр., но было не слишком скучно, а возвращаться домой и совсем весело. Будто начинаю работать; я думаю, теперь пойдет на лад.