Чтение онлайн

14_____

С трудом вспоминаю; вчера от Григория письмо, что он в Николин день подрался: вот на всех моих друзей пошла мания драться. Придет в пятницу. Вечером заезжал к Екат<ерине> Аполлоновне, приглашал ее прокатиться к Филиппову за баранками и потом к нам чай пить, но она ждала приказчика за прокатной мебелью, и пришлось делать это одному; все-таки было весело; мне и вообще весело. Приехал Пр<окопий> Ст<епанович>. В Новгороде полнейшая зима и тишина. Хорошо бы проехаться с ним в Новг<ородскую> губернию.

15_____

Был у обедни у Рождества Богор<одицы>, так было приятно, несмотря на петербургс<кую> официальность церкви. Купил «Новое время» и пришел к завтраку, когда уже топилась печка. После чинил свое бесконечное одеяло и занимался с детьми. У Казакова мои иконы посланы; тетя дело несколько направила, возможно, что в январе получатся деньги или в начале февраля. Мне очень весело, у «современников» не был, завтра увижу Гришу.

16_____

Утром была Екатер<ина> Аполлоновна и полотеры. От ожидания с минуту на минуту прихода Гриши у меня сделалась мигрень, и, когда после обеда все разошлись и я остался один с Ек<атериной> Ап<оллоновной>, мне было трудно с ней заниматься итальянским, но мне было приятно читать трогательную, красочную и яркую новеллу о соколе{119}. Совсем во время ужина, когда я почему-то выпил зубровки, пришел Григорий, кажется пьяный, сейчас же стал отыскивать кинжал, на вопрос, что с ним, чем он нездоров, говорил, что скажет в воскресенье, теперь стыдно и боязно. «Но ведь вам придется же все равно говорить, и ты будешь трезвый{120}, и тебе труднее будет говорить, а я буду эти <дни> думать Бог знает что; а что боязно, так это пустяки, будто я в чем переменюсь. А кинжал лучше бы оставил». — «Нет, нож я вам в воскресенье принесу отточенным и про болезнь тогда же». Но я настоял, и, конечно, оказались пустяки, которые проходят в неделю или полторы, как ему сказал и фельдшер, и только непривычка и молодость заставили видеть опасность, где, кроме неприятности и вынужденного всяческого воздержания, ничего нет. Голова очень болела, и провожать Аполлоновну ходил один Сережа.

17_____

Сегодня ездил за покупками к воскресенью и к дороге. Вечером была тетя, Эвальда она еще не видела; скучно, что м<ожет> б<ыть> задержка за отсутствием Алексеевой доверенности.

18_____

Григорий пришел в четвертом часу. Боря, все время помогавший мне готовить стол, расспрашивал, какой придет дядя, в какой рубашке, штанах, где сядет, почему он не идет и т. д. Обедать нам давали в комнату; я все смотрел на Григория, думая: какой у меня есть Гриша. Мысль, что вот человек, при виде которого приходит мысль: если бы эти глаза, губы, щеки, тело принадлежали мне, — действительно мой, что я могу беззазорно ласкать и гладить, пьянит меня. К приятному для меня удивлению, он отлично знает и любит церковность и службы и даже просил меня дать нотные праздники на эти дни, чтобы попеть. Ко мне пришел Иванов; у меня так болела голова, что он хотел тотчас же убираться, но потом пошел знакомиться с Муравьевым, которого принимал за старовера, читал свое переложение толкования Литургии Григ<ория> Бог<ослова> (конечно, мертвенно и напыщенно) и умеренно толковал о политике. Когда они оба ушли, я еще не решил, ехать ли мне, до того у меня болела голова, но потом оправился, полежав немного; ехал я, закрыв глаза, еле-еле, и, как только приехал на станцию и взошел на площадку вагона, меня вырвало, потом я лег и, заснув, успокоился{121}.

23_____

Откладываю описания путешествия, чтобы не забыть сегодня, хотя и стоило бы его забыть. Денег нигде нет. Казаков страшно надувает, хоть топись; был у Чичериных, у Нат<альи> Дм<итриевны> умер отец, и она собирается уезжать; у них были, кроме С<офьи> Вас<ильевны>, Марья Дмитриевна и еще какая-то барышня. Вечером я задумал ехать в баню, просто для стиля, для удовольствия, для чистоты. Звал с собою Сережу, но он, к сожалению, не поехал. Пускавший меня, узнав, что мне нужно банщика, простыню и мыло, медля уходить, спросил: «Может, банщицу хорошенькую потребуется?» — «Нет, нет». — «А то можно…» Я не знаю, что мною руководствовало в дальнейшем, т. к. я не был даже возбужден… «Нет, пошлите банщика». — «Так я вам банщика хорошего пришлю», — говорил тот, смотря как-то в упор. «Да, пожалуйста, хорошего», — сказал я растерянно, куда-то валясь под гору. «Может, вам помоложе нужно?» — понизив голос [сказал] промолвил говорящий. «Я еще не знаю», — подумав, отвечал я. «Слушаюсь». Когда смелыми и развязными шагами вошел посланный, я видел его только в зеркале. Он был высокий, очень стройный, с черными чуть-чуть усиками, светлыми глазами и почти белокурыми волосами; он, казалось, знал предыд<ущий> разговор, хотя потом и отпирался. Я был в страшно глупом, но не неприятном положении, когда знаешь, что оба знают известную вещь и молчат. Он смотрел на меня в упор, неподвижно, русалочно, не то пьяно, не то безумно, почти страшно, но начал мыть совсем уже недвусмысленно. Он мне не нравился, т. е. нравился вообще, как молодой мужчина, не противный и доступный; м'oя, он становился слишком близко и вообще вел себя далеко не стесняясь. После общего приступа и лепета мы стали говорить как воры: «А как вас звать?» — «Александром…» — «Ничего я не думал, идя сюда». — «Чего это… Да ничего… Бывает, случается, мимо идут да вспомнят…» — «Запаса-то у меня не много…» — «А сколько?» Я сказал. «Не извольте беспокоиться, если больше пожалуете, потом занесете…» — «В долг поверите?» — «Точно так…» — «А если надую?» — «Воля ваша…» Я колебался… Тот настаивал. «А вы как?» — «[Как] Обыкновенно…» — «В ляжку или в руку?» — «В ляжку…» — «Конечно, в ляжку, чего лучше», — обрадовался парень. Гриша, милый, красивый, человечный, простой, близкий, Гриша, прости меня! Вот уже правда, что душа моя отсутствовала. Как бездушны были эти незнакомые поцелуи, но, к стыду, не неприятны. Он был похож на Кускова en beau [54] и все фиксировал меня своими светлыми, пьяноватыми глазами, минутами мне казалось, что он полоумный. Одевшись, он вышел причесаться и вернулся в [рубашке] серебряном поясе, расчесанный и несколько противный. Он был подобострастен и насилу соглашался садиться пить пиво, благодарил за ласку, за простое обхождение; главный его знакомый — какой-то князь (у них все князья), 34<-х> л<ет>, с Суворов<ского>, с усиками, обычные россказни о покупках родным и т. д. Самому Александру> 22 г<ода>, в банях 8-й год, очевидно, на меня наслали профессионала. Он уверяет, что дежурный ему просто сказал: «мыть», но он был не очередной, остальные спали; что в номера просто ходят редко, что можно узнать по глазам и обхождению. И, поцел<овав> меня на прощание, удивился, что я пожал ему руку. В первый раз покраснев, он сказал: «Благодарствуйте» и пошел меня провожать. Проходя сквозь строй теперь уже вставших банщиков, сопровождаемый Алекс<андром>, я чувствов<ал> себя не совсем ловко, будто все знают, но тем проще и внимательнее смотрел на них. Собственно говоря, анекдот довольно скверный, тем более что денег у меня совсем нет, хоть скрывайся куда-нибудь. Дома был Анджикович, уезжающий в Нижний, и мы играли в винт. Хоть бы напиться, да голова только заболит. О, Псков, о, Гриша, вы будто луч спасения, как детство, как рай, как чистота, меня влечете; в Григории есть и родственность, и девственность, как это ни смешно. И чего я сунулся с этим Александром; впрочем, м<ожет> б<ыть>, все к лучшему. [И подумать, что эту тетрадь будет читать Сережа, невинный, чистый, далекий от всяких уклонов!] «Милий дядя Миша» — говорит Боба. Очень милый, действительно. Ну и пусть.

18–22_____

Еще затемно мы приехали в Торбино. Носильщик сказал, что лошади из Залужья, наверно, стоят у Якова, куда и понес наши вещи, за которыми отправились и мы. Торбино — поселок у станции, не село, не город, а проходное станционное местечко. В избе, несмотря на близость 6<-ти> часов, почти все спали где кто — на полу, на лавках, на лежанке, за пологом; в углу за кумачной занавеской виднелся большой крест, горела лампа. Яков, 74<-х> лет, на вид лет 50<-ти>, не больше, с черной еще бородой, стоя у печки рассуждал о политике и на общие успокоительные фразы Пр<окопия> Ст<епановича> отвечал достаточно революционно: «Знаете, место проходное, один говорит, другой говорит, школьников много ездит из Питера, Новгорода, в газете тоже ловко составляют». Общие жалобы — «Земли мало, — (он-то богатый плут, и не пахарь говорит это), — а у других — деду подарена, а он и владеет, сам может и служить-то не мож…» [55]

24_____

Сочельник, я без гроша; Казаков меня безбожно надул; я думаю, что временами он должен меня ненавидеть как совесть. Ни у каких служб не был, а бывало, это было действительно духовно и приготовительно. У Казакова я был один с Кудряшевым; тот, работая над киотом, все рассказывал про Псков, про деревню, он очень задушевен. Я все не могу выгнать из памяти глаза и лицо Александра, и почти каждое слово и выраженье лица я так четко помню. Казаков обещал часть денег принести к 5-ти часам, другую прислать на 2-й день; первое, конечно, надул; совершенно бессовестный человек. К самому вечеру настроение полутчилось <так!>.

25_____

Утром пришел Степан; оказывается, он был накануне после 12<-ти>, но дворник его не пустил. После завтрака ходили в Таврический, где шалили с ребятами, потом у Чичериных украшал елку, дома застали уже тетю и Ек<атерину> Ап<оллоновну>. Дело назначено на 25 <февраля>. Вечером сыграл «Хованщину»; воспоминания об Александре не оставляют меня; такими я представляю себе рынд. В высокой собольей шапке, белом кафтане, с серебряной секирой он был бы солнцеподобен: круглое лицо, светлые глаза, светлые волосы, чудные зубы, заносчивый и раболеп<ный> вид. Я хотел бы пристроиться в «Руно»{122}.

26_____

Денег, конечно, мне не прислали. Утром ходил за покупками, но погреба были закрыты; пришел Григорий, гордый новыми сапогами и калошами, обстриженный, очень неинтересный, невыспавшийся, сердитый и скучный. Потом у меня заболела голова, мы вышли. Гриша все тянул меня в «Базар»{123}, чтобы мочь смотреть на бильярд, чего я совсем не хотел; поехали в пустую Мариинскую, я много пил и дразнил Григор<ия> Александром, что было, конечно, гадко, т. к. Гриша может приписать этот анекдот тому, что он теперь болен, в чем не виноват. Он удивлялся, куда я дел деньги, 125 р. перед поездкой и 15 от Казакова; я говорил, что я 17 дал Александру и обещал еще доплатить; конечно, я привирал, а он сердился и говорил всякие пустяки. Дошли вместе до 5-ти Углов, я пошел домой; у Вари голова прошла, и она была вставши и пила чай, было довольно славно, но в общем, конечно, прескверно. Григорий хотел прийти в Крещенье, но расстались мы очень сухо; я чувствую желание пилить и мучить, кого люблю, но почему-то физически он мне сегодня даже почти не нравился; или он слишком безобразно обстрижен? Я хотел бы пристроиться в «Руно».

27_____

Сегодня, выйдя с Варей на улицу, на меня почему-то повеяло романтизмом Гейне и Шумана: быть неизвестным, снедаемым жаждою славы музыкантом, влюбленным в дочь какого-нибудь банкира во Франкфурте или Гамбурге, стоять под окнами в узкой старинной улице и изнывать от любви. Вечером была елка, потом пришла еще раз m-me Андриевич и играли в винт, причем я все время проигрывал. Я не знаю, что со мною делается: не влюблен же я, хотя бы самым первобытным образом, в Александра, — отчего же я возвращ<аюсь> мыслью к нему и, если бы было достаточно денег, сейчас бы поехал туда. Неужели вид, связь тела для не совсем привычных людей так властна? неужели от прикосновения можно утратить себя? И он так успокаивающе, будто старая нянька, будто старший брат, говорил задушевно, лукаво и легкомысленно: «Ну что же, что вы меня не знали раньше, теперь узнаете; это и очень часто бывает, не думаешь, а потом и дело выйдет; я вас тоже ведь не знаю, а верю вам, вы добрый и ласковый, а другие есть, все равно как с девкой обращаются, или еще старые бывают да толстые, впрочем, кого я видал да не понравились, к тем я не хожу». Почему я помню все эти общие места, говоренные, м<ожет> б<ыть>, сотням до меня? И у него солнцеподобное лицо. И что из всего этого может выйти, кроме неприятности; я хотел бы их обоих с Григорием пригласить вместе. Начал писать вторую «Мезень». Я хотел бы пристроиться в «Руно». Я просто скучаю об лице Александра, которое как белое солнце, — другого сравнения я не могу придумать. Если бы у меня были деньги, я много бы дал ему, даже зная, что у него немало любовников было и есть. Это какое-то колдовство.

28-29-30_____

Пустые дни; думаю об Александре, пишу стишки и песенки; сижу без денег; Казакова нет; когда могу сходить туда? споры; была Юлия Николавна, как она может быть учительницей? На собрание «С<оюза> Р<усского> н<арода>» не пошел; были у Аполлоновны; рисовал Бобке полотеров; играл Zauberfl"ote»{124}; тепло, не особенно здоровится, тоска, что-то будет? Завтра канун Нового года.