Чтение онлайн

22_____

Все такая же мерзопакостная погода. У старообрядцев на митинге происходило что-то неподобное, председателями сами наскочили студенты Полетаев и Мерзлодков, программу установили явно демократическую, нежелание возвращаться к «старому режиму», чтобы всякая баба подавала голос, — и все попечители, владыка Иннокентий, Голубин выслушивали эту белиберду, и только «приезжие с Моховой» раздорники заявили, что тут не старообрядцы, а революционеры, и заявили о том градоначальнику, но, к сожалению, оказалось, что революционеры [оказались] вышли по паспортам также старообрядцами. К счастию, важнейшие представители отказались от союза, хотя и не к такому счастию, как полагает газета «Русь». В Михайловском манеже был митинг «Союза Русского народа»{100}. «Русь», конечно, беспардонно клевещет, что там были только дворники, но что она, паспорта, что ль, смотрела? и потом, почему дворники меньше изображают народ, чем рабочие или студенты. Устраивает какой-то доктор Дубровин. Никольский уже вернулся из Москвы и говорил на юбилее Семеновского полка; он молодец и не боится ни кастетов, ни тявканья газетных мосек. Оказывается, что инициатива охотников работать на почтамте [была] принадлежит Софье Васильевне Сабуровой и еще кому-то, и эти честные и храбрые девушки, не боясь газетных рептилий, просто и прямо захотели сделать то, что считали должным и желательным; это прямо по-лесковски и великолепно{101}. Вот оно, дело, без фраз, а прямая помощь. И их до 2000, дамы, офицеры, правоведы{102}, не потерявшие чести студенты, до трети чиновников работают. Говорят, что деньги революционеров истощены и Витте подымает голову, говоря, что главный его враг — общество, приходящее в панику и шарахающееся от всякого пустяка. Получено письмо от Юши, где очень подавленное настроение, ясно, что дело идет к реакции, аграрное движение, возбужденное революционерами, носит совсем не годный для партии характер, темная масса снизу, «хулиганомания» сверху соединяются, средства тощают и т. д. У Победоносцевых — горе: их приемыш, лет 9<-ти>, Марфинька, за обедом ударила заставлявшую ее есть m-me Поб<едоносц>еву и потом рыдала в столовой, m-me плакала в спальне, а сам «великий инквизитор» пролил слезу в кабинете. Верховские имение заложили; Ник<олай> В<асильевич> выложил в безопасный ящик, на всякий случай, 3000 р., хотя в Банке (Учетный) не предполагают затруднений из-за почтовых забастовок, а бумаги решительно не советовали продавать. У Чичериных был Воейков, потом, после обеда и музыки, мы читали «Великосветский раскол» Лескова, было очень тепло и уютно. Сказал им про возможность Пскова, ничего не противоречили особенно. У гимназистов — орган «Голос средн<е->уч<ебных> зав<едений>», заведуют какие-то студенты{103}; новых газет как пузырей на луже после дождя. Сегодня не так кисло настроен, хотя Прок<опий> Ст<епанович> так же безнадежно смотрит. Дело наше решил поручить адвокату; завтра нужно будет отправиться к тете. Генерала Сахарова убили выстрелом от летучего отряда с<о>ц<иалистов-> [демократов] революционеров{104}, так что очевидно, что партия доведена до предела, «кастет против кастета, выстрел против выстрела». Что будет, покажет очень недалекое будущее.

23_____

Сегодня отличный погожий день, хотя рента пала и «Новая жизнь» печатает всякие ужасы{105}. Идя по Кузнечному, вдруг слышу оклик меня по имени, вижу, едет на извозчике Казаков и машет газетой. В «Русской газете» их прямо называют «черносотенной затеей Лихачева» и говорили, что там были переодетые «хулиганы» (кем переодеты?). В самих них страшная рознь и борьба самолюбий и темнота; попечители не были на собрании, часть ушла, часть не подписала, часть не знала, что подписывает. Вечером, между прочим, я зашел к Казакову и оставался там довольно поздно, что напомнило мне время, когда я жил у них на Верейской. Теперь мне и то время кажется милым. Много говорили о Пскове и строили планы, как мне устроиться. Завтра непременно рано встану, чтобы иметь время пописать, я думаю, что завтра я что-нибудь сделаю по роману, музыке и «Городам». Мне необходимо найти Никольского и Беляева; в пятницу Георг<ий> Мих<айлович>, может быть, проведет меня в «Русское Собрание», но не знаю, узнаю ли адрес «Союза Русского народа». Наши в гостях, и мы с Сережей долго и бесплодно спорили.

24_____

Сегодня Катино рожденье, а утром все ребята, босиком, в одеялах, путешествовали в залу смотреть подарки. Дети все-таки оживляют и дают уют. Заходили к Ек<атерине> Апол<лоновне>, но ее увидели только у себя на лестнице. Погода была серая и сухая, при снеге за городом было бы недурно, но в Петербурге очень уныло, и я, идя с Варей, сказал ей, что возможно, что весной я уеду во Псков, не встретив особенного удивления или неудовольствия. Я был очень подавленно настроен, мне не хотелось ни к «современникам», ни к Андриевич на имянины, дома предполагалось собрание гимназистов у Сережи, к тому же я мало был на воздухе, и я хотел зайти к Казакову, пройти к Кудрявцевым, но застрял на Загородном. Стоя у печки и строя планы о Пскове, я успокоился и настроился светло и спокойно. И луна, и Лиговка с скандалами и темными личностями действовала тоже успокоительно. Дома дожидался наших от Андриевич. У Казакова видел Коровайкова, Петра Самсоновича Макарова. «Союз» оказывается каким-то пуфом. Когда я увижу Гришу?

25_____

Ездили в Удельную, там, несмотря на теплую и сырую погоду, не так скверно, как в Петербурге, и дорожки имеют некоторый снежный вид. У тети довольно уютно, топилась печка, но нарушила впечатление только Марья Николаевна своими спорами и кликушеством. Самый вид вокзала зимой, сумрак вдали говорили о более дальней дороге, о поездках прошлого года. Вечером был у Казаковых, кажется очевидным, что Минин — это Андреев. В «Русское Собрание» идти не хотелось. Были там 2 Смирнова. У наших был Ногин, с<оциал->демократ. Когда же я найду Никольского? С «современ<никами>», с романом все заброшено.

26_____

Утром был у меня Барабашка, все перерывал, предлагал мне всякую дрянь, фаллические подделки, набалдашники в виде Леды с лебедем, карлсбадский стакан, часы с музыкой; все допытывался, куда я хожу молиться, и решил, что Спасова{106}, как Смирнов на <нрзб. >. Вечером ходил ко Знаменью ко всенощной, вечером по грязи, среди пьяных, ругающихся дошел до дому. Мечты о Пскове, не покидая меня, укрепляются. Как быстро летит время! Не поспеешь оглянуться, как Рождество, пост, весна. В понедельник поются мои вещи, но это как-то мало мне говорит.

27_____

Сегодня был очень кисел, и, когда пришли к нашим гости, большие и маленькие, мне было очень скучно сидеть с ними. После обеда на минуту заезжал Гриша, неожиданность и необычность этого посещения делали его более еще ценным. Когда я после играл «Города» и, частью, «Алекс<андрийские> песни», то поразился сам блеском и какой-то истеричность<ю> первых. Если бы взялся за оперу, то из времен Морозовой. Страшно хочется писать. Вечером, совсем вечером, согревшись чаем, я пришел в лучшее настроение, и долго еще говорили с Сережей просто и мило, как давно не говаривали, причем и Варя принимала в этом участие.

28_____

Чудный солнечный день, и я отмечаю ежедневно, какая погода, т. к. это действует и на настроение, и на дееспособность. Сегодня отправился, чтобы спросить у Нурока билетов, но он был уже на службе, с Коровайковым отправился записываться в «Союз Русского народа», но ни секретаря, ни членов не было. Придется съездить завтра; заехав, чтобы забросить к Ек<атерине> Ап<оллоновне> извещение об испол<нении> моих вещей, я вернулся домой совсем перед обедом, к которому приехала и тетя. Дело наше в возможно гадком состоянии, это меня очень расстраивает. Варя отправилась с Ек<атериной> Ап<оллоновной> к «современникам», а я, сидя дома, проводив тетю к Шакеевой, читал Лескова «Грабеж», «Путеш<ествие> с нигилистом», «Старый гений» и «Дух г-жи Жанлис», пока они не вернулись, почти в первом часу. Пробовал играть, но все мне казалось пресным, даже Шуберт. Говорят, что Гольтисон пел неважно, но что после меня его вызывали… [51] , народу было много… [52] . Слова были в программах {107} . Завтра пойду к Дубровину, но денег у меня совсем нет.

29

Безденежье меня опять томит, наше дело почти безнадежно; положим, хотя мне теперь их очень жаль, я [продам] отошлю запроданные Макарову вещи и получу за них, но ведь мне же необходимо деньги, чтобы перебраться во Псков и там устроиться, не говоря о долгах. Прок<опий> Ст<епанович> обещал мне до 20<-го> несколько денег, но 20-го, положим, я отдам 80, что же мне останется, — праздники, начаи <так!>ит. п.? Господи, прости меня, я решился на стыдное дело, попытаюсь продать миньятюры предков; мне даже писать стыдно об этом, но что же делать? Единственно меня утешает мысль о Николином дне, когда придет Григорий, чувство, что концерт «современников» долой с плеч и планы писать с четверга. Записался в «Союз Русского народа». Там куча [народа] публики; рабочие приносят взносы и списки желающих десятками, мальчики из лавок, офицеры, дамы, типичнейшие чинуши, мужики. Молодые люди из сорта «душанчиков» озабоченно, бестолково и любезно бегают, зарапортовываясь до такой степени, что один из них, предлагая секретарю записать меня, проговорил: «Барон, вот займитесь этим юношей», что меня только насмешило. Барон Таубе, дв<оюродный> брат соседок Верховских, неловко и медленно, обстоятельно записывает, а члены переговариваются: древнейшие анекдоты о еврейской сплоченности, что они хотели убить в Пинске судебного пристава, господин в форме, из Белебея, рассказывает, что на пароходе киевск<ий> корреспондент «Новостей», явно еврейского типа, будучи в споре о самодержавии наголову побит рассказчиком, проиграл в преферанс 1 р. 80 к. и, не расплатившись, сошел утром в Нижнем. Господин с хохлацкими усами с жаром отвергает перед 2-мя препротивными студентами слово «митинг» как не русское. Дамы щебечут, гвардеец, грассируя, спрашивает «прокламаций», имея в виду газету «Русское знамя». И как-то странно звучат вопросы: «Вы — православный?», «Вы — патриот?». Народ сидит по стенкам, таращит глаза, потеет и усиленно краснеет, когда душанчики подлетают к ним с любезностями. Купил газету «Слово», но, ах, душечка, какая она прескучная! Я с удовольствием думаю, что завтра придет Ек<атерина> Аполлоновна. Хрусталев оказался Носарем{108}; конечно, движение делают не 2 жида, но отчего и Лассаль, и Маркс, и Бебель — евреи? и русские освободительные деятели, и Носарь, и Гольдштейн{109}, и Гапон{110}, и Гершуни. Социализм сравнивают с христианством (тоже еврейская утопия), не так же ли и он неприменим без перемен до неузнаваемости, до упразднения в государственной жизни? Для России тем более. Первое слово — республика в идеале, и — типун, дальше слушать нечего и ничего не будет. Кого же удовлетворит: не надо бы Царя, да уж потерпим по вашей глупости. Или первый пункт для народа обойдется молчанием? Теперь система непризнаваний не только друг друга, но и совершившихся фактов. Почта Действует, и забастовка с «крепким настроением» продолжается.

Конечно, это называется тактикой «шавшем маленького обману», закричать: «ввиду близкого банкротства царского правит<ельства> все поспешно вынимают вклады», и назавтра трусы, простофили и недобросовест<ные> люди бросаются действительно вынимать свои деньги. Это значит крикнуть «пожар» в театре, в других <случаях> это называется провокация и подлость. Конечно, все предусмотрительные изменники и банкиры раньше вывезли деньги за границу.

30_____

В «Нашей жизни»{111} меня выбранили как нельзя хуже. «„Общество совр<еменной> м<узыки>“ сделало большую ошибку, допустив к исполнению на своем вечере произведений М. Кузмина, являющего как поэт и как композитор полную бездарность; было страшно и обидно за слушателей, которым преподносились временами, казалось, совершенно произведения дегенерата», что-то в таком роде. Меня это, конечно, мало трогает, я думаю, как и «современников». Был сегодня у тети, публикация сделана три раза, последний раз 9 ноября{112}. Завтра отнесу письмо к Эвальду. Вечером была Екат<ерина> Аполлоновна, провожать ее было по таким сугробам, будто где в Пошехонье. О, Псков!

1_____

Сегодня день, когда я решил начать писать как следует и действительно написал музыку 3-го «Петербурга» и слова 1-й «Мезени», занимался с детьми, 2 раза ходил к тете, пока не получил письма к Эвальду. Погода чудная, но ненадолго, вероятно. Бар. Таубе, зайдя к Казакову за иконой, наводил подробные справки обо мне, кажется, меня принимают за еврея, конечно, это пустяки, но мне неприятно. Миньятюры продал Севастьянову, хоть будут в хорошей коллекции, думать о деньгах не нужно больше, но едва ли скоплю для отъезда. Господи, помоги.