Чтение онлайн

Под конец разговора — неожиданность. Он говорит мне, вернувшись от телефона, — что он всюду спрашивал про Ганенка и Шмелева, но нигде не мог узнать, где они? Ждать мне, может быть, долго. Он обещает передать товарищам мои слова…

— Значит, вы передадите вот что, — говорю я и повторяю свою просьбу и просьбу жены о том, чтобы это был суд с возможностью опросить свидетелей и т. д.

— Да, передам… — говорит он. — Обещаю вам даже более: сам присоединюсь к этому.

Я прощаюсь и ухожу, унося то же впечатление в душе. Перед этим Сметанич пригласил тов. Немировского в отдельную комнату, где его допросит следователь. Дубенский ожидает того же. Но когда я подъезжаю домой, мимо как будто проезжает Немировский. Значит, его не арестовали…

Когда я отошел от крыльца трибунала — кто-то проехал мимо и приветливо раскланялся со мной. Я вглядываюсь и вижу… Берковского, «живущего по закону Кармы». Мне показал один из чрезвычайников его дело. Был арестован в Харькове. Сидя там, вошел в доверие двух, тоже сидевших бывших офицеров, которых уже хотели выпустить. По его доносу — они не выпущены и произведено много новых арестов. Получил благодарность и… попал в особый отдел…

Часов в 10 Ґ вечера ко мне вошел Немировский в сопровождении тюремного смотрителя. Оказывается, — он арестован и предается военному трибуналу за то, что освободил арестованных. Жена, которая пришла вслед за ним, опасается, что они назначат скорый суд. Я написал записку Егорову, в которой сообщил, что арестован такой-то за то, что, получив общее и неопределенное распоряжение коллегии, — освободил всех политических. Родные опасаются роковых случайностей, так как Ил. Ос. Немировский противодействовал бессудным расстрелам чрезвычайки и есть основания опасаться личных счетов. Родных бы очень успокоило, если бы командующий войсками показал как-нибудь, что ему известно об этом аресте и что он интересуется делом И.О. Немировского.

Егорова не застал. Уехал на пролетке, «значит, не в штаб, а в город». Отец его (Василий Трофимович) и сестра уехали еще вчера совсем из города. Меня встретили во дворе студенты Капнист и Хабур, и я передал им письмо. Они обещали передать его, как только Егоров приедет. Когда мы разговаривали, к солдату, находившемуся около колясок, прибежал другой и сказал торопливо, что приказано готовить машины… Издалека доносятся порой выстрелы… Впрочем, в городе спокойно.

20 июня (3 июля)

Сегодня должен был состояться суд военно-революционного трибунала над Немировским (нечто вроде прежнего военно-полевого суда). Приходила Пашенька. Просила написать по прямому проводу телеграмму Раковскому, копия Биванову. Я написал, хотя почти уверен, что казни быть не может (а военно-революционный трибунал знает только смертную казнь или оправдание). Сердиты они особенно за то, что отпущен Ревуцкий, но так как это сделано в то время, когда сами они были охвачены паникой и отдавали общие и неопределенные приказания, то это обвинение не ставится. Обвиняют в том, что уже на следующий день, когда паника стихла, он освободил хулигана Греся, приговоренного к смертной казни за бандитизм, и еще одного.

Узнал, что среди расстрелянных 28-го был и один «политический». Это — Кузубов. Это, правду сказать, был злой черносотенец, который в 1906 году побил на улице палкой Д. О. Ярошевича в то время, как его приятель, отставной офицер, стоял тут же с полуобнаженной шашкой… Кроме того, это были погромщики, которые вели постоянную агитацию. Говорили, что после инцидента Филонова26 эти два погромщика приходили в мою квартиру. Но в последнее время он был уже психически болен и находился в лечебнице. Говорят, жалкий бедняга валялся в ногах, умолял пощадить его. Потребовали веревок. В психиатрической больнице в этом отказали и протестовали против казни над сумасшедшим. Когда я заговорил с отвращением об этой казни, — Сметанич сказал, что им со всех сторон говорили: почему вы не расстреляете Кузуба?.. Очевидно, — у них и у нас разное восприятие: я со всех сторон слышу только возмущение даже со стороны тех, кто с отвращением относился к погромной деятельности Кузуба.

21 июня (4 июля)

Дела все в том же положении: комиссары вернулись из Лубен, но… дела все остались там, так что в учреждениях ничего не делается. Ч.К. опять принялась за аресты, чтобы в чем-нибудь проявить свою деятельность. Каково настроение арестованных, можно видеть из письма, которое я получил неизвестным мне путем несколько дней назад от лица, арестованного при чрезвычайке: «Уважаемый Вл‹адимир› Гал‹актионович›. Ч.К. эвакуируется. Мы здесь арестованы; пришлось недавно разговаривать с дежурным комиссаром. Мы ему задали вопрос: а как бы вы поступили с теми, кто в подвале? Он ответил, что, когда ждали Григорьева, — было намечено к расстрелу 60 человек. Сейчас здесь страшная суета и сказали, что из подвала не выйдет ни один живым. — На вас вся надежда. Мне, автору этого письма, ничто не угрожает…»

Теперь все уже выпущены. Интересны, однако, эти разговоры «комиссаров». Очевидно, эта рядовая «масса» чрезвычаек считает вожаков еще более свирепыми, чем они есть в действительности.

Несколько дней назад расстреляли 15 человек. Кажется, все бандиты. Фамилии еще узнать не удалось.

21 июня (10 июля)

Был в чрезвычайке. Разговаривал с председателем Долгополовым. Кажется, на сей раз наткнулся на вполне искреннего человека. Говорили и ранее, что он человек мягкий по натуре и по временам хватается за голову от того, что делается кругом. Мы с ним были одни. Говорили о стариках генералах, которых взяли заложниками: Дейтрихе, Аникееве и др. Он объясняет их арест тем, что будто бы деникинцы, взяв Харьков, произвели резню рабочих (неужто было?) [41] , а генералами деникинцы дорожат, и это их может сдержать от эксцессов.

— Мы их держим в хорошем помещении… Если им нужно сходить за чем-нибудь домой, — отпускаем их с провожатыми. А ведь они какие: уже заготовили погоны… У одного спросили: зачем вы это делаете? Он ответил: в погонах вся моя жизнь…

— Но ведь это не опасно, а смешно, — говорю я и рассказываю ему содержание рассказа Чехова о стареньком отставном генерале, который все щеголял красной подкладкой на мундире… Он ослеп. Экономка спорола и продала красное сукно, а старик все отворачивал полу, чтобы люди видели красную подкладку… Нельзя же за это старенького генерала сажать в тюрьму…

— Мы не за это и сажаем. Они нам нужны, как громоотвод… Если Деникин отойдет, — мы их отпустим, если станет подходить, — увезем с собой…

— А если он и здесь кого-нибудь расстреляет из ваших. Вы тоже их расстреляете? Это жестоко…

— Теперь приходится делать много жестокостей… Но когда мы победим… Отец Короленко! Вы ведь читали что-нибудь о коммунизме?

— Вы еще не родились, когда я читал и знал о коммунизме.

— Ну, я простой человек. Признаться, я ничего не читал о коммунизме. Но знаю, что дело идет о том, чтобы не было денег. В России уже денег и нет… Всякий трудящийся получает карточку: работал столько-то часов… Ему нужно платье, идет в магазин, дает свою карточку. Ему дают платье, которое стоит столько-то часов работы…

— Приходит в магазин, а ему говорят, что платья нет и в помине…

— Нет, так нет для всех… А есть, так его получает трудящийся. Все равно, над чем бы он ни работал. Умственный труд тоже будет вознаграждаться… все равно. Ах, знаете, отец Короленко! Когда я рассказывал о коммунизме в одном собрании… а там был священник… То он встал и крикнул: если вам это удастся сделать, то я брошу священство и пойду к вам…

На лице Долгополова лежит отпечаток какого-то умиления. Я вспоминаю, что чрезвычайка уже при нем расстреливала и покушалась расстреливать без всякого суда… Вспоминаю и о том, что он хватается за голову… Хватается за голову, а все-таки подписывает приговоры. Кажется, я действительно на этот раз видел человека, искренно верующего, что в России уже положено начало райской жизни. Он и не подозревает, что идея прудоновского банка с трудовыми эквивалентами жестоко высмеяна самим Марксом…

Время неопределенное. Деникинцы как будто отступили от Полтавы. Казначейство вернулось из Лубен, вернулись заведующие отделами и подотделами, но делопроизводство не вернулось и работа не идет… Расстрелы были два раза: один раз расстреляли 13 бандитов и одного деникинского разведчика, другой — 4-х бандитов. В числе бандитов были некоторые, чрезвычайно опасные, — один раз убежавший из тюрьмы и после этого опять совершавший убийства. Некоторые по делу об ограблении Царенка, — в том числе Екатерина Петраш, участница многих убийств… Теперь даже на меня это уже особенного впечатления не производит…