Чтение онлайн

Едем на Киевский вокзал; вся улица загружена идущими и едущими. На телегах везут всякое барахло: даже мебель с реквизированных квартир!.. Идут красноармейцы нестройными толпами, на рысях проезжают верховые…

На вокзале долго ходим, разыскивая особый отдел. Встречаем Дробниса. Как всегда угрюм и неприветлив. Он туг распоряжается. Насчет арестованных и разговаривать не желает. Ручается, что никого не расстреляют, но увезут с собой. Это необходимо. Посылает какого-то молодого человека, чтобы узнать про особый отдел, но тот вскоре возвращается не найдя.

У рельсов стоит поезд, расписанный безобразными фигурами. «Прежде и теперь». Барин, поп, буржуи торжествуют, мужик истомленный идет за сохой. «Теперь» те же буржуи и попы — унылые и сконфуженные. Все это — аляповатая и отвратительная мазня. На вагоне надпись, извещающая, что тут же редакция газеты… Это вагон — Стеклова-Нахамкеса, большевистского Меньшикова, пишущего походя и всюду и так же, как и Меньшиков, сегодня утверждающего то, что отрицал вчера27.

Толкотня и суета невероятные. При нас отходит один поезд, нагруженный людьми. Места берутся чуть не с бою. Жена Чугая сообщает Косте, что она на вокзале со вчерашнего дня. Все не может попасть. Бедняга вдобавок беременна.

Мы идем по рельсам дальше. Навстречу опять тихо движется поезд, с южного вокзала. Люди стоят кругом на приступках паровоза с винтовками. Находим, наконец, человека, который может нам объяснить об арестованных: 5 вагонов отправлено в ночь, — два классных и 3 теплушки с арестантами. Тут, наверное, и заложники и другие арестанты, которых не сочли возможным отпустить. Отправлены они при штабе Егорова. Хоть это дает надежду, что их по дороге не расстреляют.

Возвращаемся. Движение к вокзалу еще гуще. Тяжело пыхтят грузовики. Много солдат едет на крестьянских телегах. У мужиков, приезжавших в эти дни в город, отнимали возы и лошадей. Поэтому последние дни базары пусты… Далее — встречаем кавалерию, — это уже настоящая боевая армия с фронта. Одета в самые фантастические костюмы. Тут и казацкие папахи, и немецкие шлемы, и черкески, и казакины, вообще разнообразие самое живописное. Уже около Александровского сада — движение ускоряется. Местами отряды скачут рысью… люди оглядываются назад… Не отступление, а бегство.

Вечером часов около 11 (по-новому) кругом нас слышна стрельба. Где-то недалеко трещит пулемет. Совсем близко раздаются выстрелы. Раза два с треском над нашей улицей разрываются бомбы… Мы запираем ставни…

Через час все стихает… Приходит даже Як. Кондр. Имшенецкий. Возвращается Костя, ходивший по делам. Он тоже был и у Имшенецких. Шел по улице, вдоль которой стреляли. Нарочно не ускорял шага. Его обогнал разъезд, впереди ехал офицер. Спросил, есть ли в городе большевики? Получив ответ, спокойно поехали дальше…

Приходит невольно в голову, что многие большевики не успели уехать… Начинается новая страница междуусобия. Что-то принесет она?

16 (29) июля

Я проснулся рано и открыл окна на улицу. Тихо. Мимо едет повозка. В ней люди в шапках вроде папах. Везут какие-то вещи. Открываю дверь и выхожу на улицу. Подходит высокий еврей и еврейка. Их уже ограбили. В повозке, оказывается, тоже везли награбленное. Грабеж, по-видимому, без убийств, идет в разных местах по всему городу.

Часов в 10 мы с Костей идем в штаб, который помещается как раз против опустевшей чрезвычайки в доме Петраша. Никого не застаем. Узнаем, что приходили уже Старицкий и Семенченко. Идем к Семенченку. Он уже ушел в думу. Костя отправляется туда же, а я опять иду в штаб. Там какая-то дама с красным крестом на груди — указывает в соседней комнате на какого-то офицера. Называю себя. Знает. Говорю, что идут грабежи. Отвечает, что это «всегда бывает. На то война». Тон чисто философский. В это время входит другой, по-видимому, чином повыше. Ему я тоже называю себя. Тоже знает. Спрашивает, много ли в городе евреев, есть ли раввин? Отвечаю. — Много ли взяли большевики заложников? Тоже отвечаю. — Ну, мы за своих заложников наберем жидов. — Я говорю, что это будет крайне несправедливо, что большевики тоже увезли с собой евреев, что средняя еврейская масса тоже страдала от большевиков. Офицер, — очень высокий брюнет с черными страстно горящими глазами отвечает мне в тоне горячего юдофоба. Он достаточно прожил в «совдепии», знает, что такое Лейба Бронштейн и Нахамкес и утверждает, что все зло «в жидах». «Незачем спорить, он знает то, что знает» и т. д. Я не пускаюсь в споры и говорю только:

— Вероятно, вы согласитесь, что честь армии, которой вы являетесь представителем, требует прекращения грабежей и насилий.

— Это будет сделано. Уже набирается объявление, которое будет расклеено по городу. Мы восстановим «вашу думу» и милицию, но — нужно же время… Мы грабежей не допустим.

Спасибо и на том. Ухожу, вынося впечатление вроде того, какое испытывал при разговорах с петлюровцами…

А грабежи продолжаются пока. По-видимому, эти офицеры действительно примут, наконец, свои меры, но пока относятся довольно равнодушно к тому, что евреев «немного пощиплют».

Ночью около нас, на Каменной, убили старушку Стишинскую. Когда ворвались в квартиру, она открыла окно и стала звать на помощь. Один из грабителей выстрелом уложил ее. Стишинская не еврейка. Отзываются об ней, как о прекрасном человеке; она, вероятно, тоже ждала деникинцев, как избавителей…

Впрочем, вероятно, что среди этих грабежей значительная часть приходится на уголовных: на тех 150 красноармейцев, которых выпустили большевики. И еще вчера, уже деникинцы, разгромили арестантские роты. Разбежалось много уголовных…

Вчерашняя ружейная стрельба около нашего дома объясняется тем, что какие-то субъекты разыскивали какую-то Марью Ивановну. Ворвались также в один из соседних домов двое: один «огромный черный страшного вида», другой низенький. Искали какого-то Шапиро. Это несомненно уголовные, которые решили расправиться с «жалобщиками». Ночью врывались в «Каплю Молока», — спрашивали, — где тут жиды. Хозяйка показала икону и сказала, что такое «Капля Молока». — Ну, нам таких не надо! — и ушли. Да, «новая страница» начинается нерадостно.

18 (31) июля

Эти дни прошли в сплошном грабеже. Казаки всюду действовали так, как будто город отдан им на разграбление «на три дня». Во многих местах они так и говорили. Некоторые из офицеров этим возмущались. Они подходили к грабителям, били их по лицу ручками револьверов и разгоняли, «Дисциплина» такова, что казаки разбегались. Но она не такова, чтобы остановить сплошной грабеж. Грабят подолгу и многократно в каждом доме. Обирают все: одежду, белье, деньги, вещи. Третьего дня утром пришел Макс Беркович, знакомый наш по Тулузе. Он живет с семьей (жена и трое детей) на Кобищанах. Жена и дети на эти дни перешли к нам. Сам он ночевал дома, надеясь на то, что в их доме поселены казаки, которые уже награбили в других местах и делили добычу, но к «своим», т. е. жильцам и хозяевам квартиры относились довольно добродушно. Ночью, когда он спал, выломали окно и стали шарить в темноте. Наклонясь над ним, стали шепотом требовать денег. Он отдал 280 рублей. Забрали одежду, разные вещи и вылезли опять через окно.

— Уходите в дверь, сюда, — сказал он им.

— Да, мы знаем, у вас там казаки.

Из этого Беркович убедился, что это действительно не их жильцы. Когда он разбудил своих, те были возмущены:

— Вишь ты! Полезли в окно… Если ты казак, приходи днем, бери, что нужно. А то влезли в окно… Жулики!

Беркович явился оборванцем. Брюками его снабдил какой-то сосед-дворник…

Третьего же дня с Михаилом Ивановичем Селитренниковым произошел следующий инцидент. Грабили по соседству с нами на углу 2-го Козачьего и М. Садовой. Я уже говорил об этом грабеже офицеру, с которым объяснялся в доме Петраша. Он велел записать адрес, и я был уверен, что грабеж прекращен. Оказалось, что еще час спустя он продолжался. Михаил Иванович пошел к тем же офицерам и сказал об этом. Ему дали 5 казаков и послали, чтобы прекратить грабеж. Вместо этого они тотчас же явились к нему на квартиру и — арестовали его самого. Размахивая нагайками, погнали к дому Петраша. Какой-то встреченный офицер приказал не бить его, но и не отпустил. Высокий офицер освободил его. Этот эпизод показывает, что казаки действительно считают трехдневный грабеж своим правом, да и офицерство, по-видимому, этого права не отрицает… Нет, очевидно, силы, которая может остановить эту стихию.