Чтение онлайн

В думе происходило собрание представителей районных комитетов самоохраны… Настроение значительно черносотенное. Между прочим, Бродский, бывший гласный, заявил, что его ограбили семь раз!

Начались подлые бессудные расстрелы. На Познанской гребле долго лежал третьего дня труп Ямпольского, учителя гимназии. Он — еврей. Меньшевик, но совершенно не причастный к политике. Иногда посещал меньшевистские собрания, — вот и все. На кладбище расстреляли какого-то Левина. Левин был деятельный чрезвычайник, потом член юридич‹еского› комитета при трибунале. Гадина порядочная. Но этот Левин уехал за границу, как говорят, поддерживать венгерскую революцию. Расстреляли, очевидно, его однофамильца…

В середине дня отправляется депутация к Штакельбергу28, генералу, начальнику гарнизона: С. Г. Семенченко, назначенный городским головой, Я. К. Имшенецкий29, П. Н. Малама. Пригласили и меня, по дороге присоединился к нам Д. А. Корецкий30. В депутации участвовал еще Кияницын, Мих. Ив. Герценвиц31 и господин, фамилии которого я не знаю.

Мы рассказали, что творится в городе. О расстрелах говорил я. Штакельберг, человек не старый, с приятными манерами, принял нас очень внимательно и любезно, выслушал все, приказывал адъютанту записывать, благодарил и просил обращаться к нему «во всякое время дня и ночи», впечатление довольно приятное, желания, очевидно, хорошие, но… особенной силы не чувствуется. К вечеру уже вышел приказ, где за грабежи грозили расстрелом на месте и воспрещались бессудные расстрелы. Мы рассказали ему, что награбленные вещи продаются тут же, на улицах, и подлые элементы населения принимают в этом участие. Мальчишки указывают грабителям жилища евреев и сами тащут, что попало. В покупке награбленного участвуют «порядочно одетые люди». В приказе грозят ответственностью и покупателям награбленного.

Несмотря на этот приказ, еще на следующий день грабежи продолжались. Приказ был развешен далеко не всюду и так, что его было легко срывать.

Штакельберг принял нас в Гранд'отеле. Проходя по этим лестницам и коридорам, я вспомнил петлюровские времена, Чижевскую, Машенжинова, есаула Черняева… Теперь здесь тихо. «Контрразведка» помещается в Европейской гостинице на Петровской. Нам говорят, что там уже много арестованных. Приходили учителя. Сообщили, что арестована учительница Алекс. Вас. Чубова, которой при этом грозят расстрелом… Она не большевичка, а украинская с. р. Обвиняют в участии в одном из повстанческих восстаний. По-видимому, смешивают с сестрой.

Мы идем с Конст‹антином› Ив‹ановичем› в это «осиное гнездо». У дверей стоит кто-то вроде жандармского офицера и говорит нам, что коменданта видеть нельзя. Но откуда-то со стороны я слышу голос: «это писатель Короленко», и нас пропускают. Мы входим во второй этаж, спрашиваем коменданта. Его нет, нам указывают комнату, где есть его заместитель.

Здесь нас встречают с шумной приветливостью. Прежде всего кидается ко мне Миролюбов, одетый в штатском. Он был арестован при большевиках. Я, а главным образом Константин Ив‹анович›, выручили его и его товарища. Он приходил к нам с благодарностями. Теперь он шумно приветствует нас обоих. Подходят еще два-три офицера с такими же заявлениями. Другие заявляют, что слышали, как Конст‹антин› Ив‹анович› на собраниях резался с Дробнисом. Это создает ему популярность, действительно, он, как меньшевик, резко осуждал большевистскую политику, выражал свои мнения с резкой прямотой и вызывал часто резкие нападки со стороны Дробниса и других, которые, однако, тоже уважали в нем открытого противника, за которым стояли меньшевики рабочие, последние тоже держались резко оппозиционного настроения. Часто и Дробнис и даже в последние дни Стеклов-Нахамкес испытывали на себе это настроение ж‹елезно›дор‹ожных› и других рабочих. Меньшевизм в эти времена представлял единственную открытую оппозицию, и выступления Ляховича создали ему широкую популярность. Поэтому вся компания встречает нас обоих шумным приветом [46] .

Почти все в ней, во всяком случае большинство — слегка навеселе… Тон, господствующий здесь, преимущественно юдофобский и проникнутый мстительностью к большевикам, «мстить, расстреливать, подавлять, устрашать!»… Все почтительны, но все резко и громко заявляют то же, что я постоянно слышал и от петлюровцев, и от большевиков: «А они что делали! Нет, мы будем мстить. Нужно расстреливать… Чубова? Да вы знаете, что она делала? Выстраивала офицеров в ряд и грозила револьвером! Я из собственных рук застрелил бы ее»… И т. д.

Понемногу все-таки мне и Косте удается смягчить настроение. Мы говорим, что нельзя допускать слепой мести, что возможны ошибки, что вообще нужно помнить о человеколюбии… Ну и прочее, что говорили всегда большевикам и петлюровцам… Когда мы сообщаем, что на улице до самого вечера лежал труп Ямпольского, расстрелянного по очевидному недоразумению, то некоторые искренно изумлены.

— Как!.. Да ведь он был сегодня здесь!.. Я его знал. Безобиднейший человек.

— И я… и я!..

— А теперь он лежит мертвый, — говорит Ляхович.

Многие искренно возмущены. Среди других — смущение. Для меня очевидно, что кто-то здесь распорядился этим подлым делом. Эта искупительная жертва меняет настроение большинства. Они прислушиваются к тому, что мы говорим о гнусности и нелепости таких расстрелов. Заведующий контрразведкой дает слово, что больше бессудных расстрелов не будет и что он успокоит в этом отношении арестованных… Мы проходим мимо полуоткрытой двери, сквозь которую видим арестованных, тесно набитых в комнате. Тут вместе и женщины и мужчины, — точь-в-точь как в первые дни в чрезвычайке… Лозунги разные — человеческое озверение одинаково.

Когда мы уже среди темноты возвращались домой, навстречу попался Пав. Ник. Малама. Он торопился к коменданту. Арестовали пока домашним арестом больного Ил. Ос. Немировского! Обвиняют в том, что он был председателем военно-революционного трибунала и подписал более 100 смертных приговоров. Малама взволнован. Немировский не только не подписывал смертных приговоров и не был никогда председателем военного трибунала, но Малама сам — один из самовольно освобожденных Немировским, за что тот был предан суду военно-револ‹юционного› трибунала. Я даю ему карточку к Миролюбову, а мы с Костей идем к Семенченку. У него остановился полковник Старицкий, и он надеется на его содействие. Малама говорит, что по некоторым разговорам казаков и по некоторым очень двусмысленным инструкциям часовым — можно опасаться бессудной расправы («эту квартиру надо очистить»). Времени терять нельзя, я не уверен, что Маламе удастся чего-нибудь добиться, и потому решаюсь отправиться туда, на Кобищаны. К нам присоединяется Дм. Матв. Фролов32. Речь идет о том, не может ли Старицкий дать кого-нибудь сопровождать нас из военных…

Старицкий, — высокий военный (не родня полтавскому Старицкому), отказывается. Он не вправе даже подойти к часовым и т. д. Тогда Семенченко по телефону вызывает милицию. Приходит начальник милиции Дебольский и три милиционера. В это время Фролов отправляется к добродушному Агапееву, будит его, тот уже нацепил генеральские погоны, и мы решаемся идти с ним. Но в это время мне приходит в голову зайти по соседству к Маламе. Подходим к дому, звоним. В доме темно. Если кто выглянет в окно, то увидит чуть не целый отряд, окруживший дом, и испугается. Наконец, мелькает свет. Милиционер влезает на окно, стучит и объясняет, что Короленко хочет говорить с Павлом Николаевичем. Скоро (после переговоров со мной) дверь отворяется. Малама выходит на крыльцо. Оказывается, все уже сделано. К Немировскому отправились с Маламой два офицера, строго приказали часовым вести себя скромно, а завтра явятся для допроса…

Все, значит, сделано. Милиция провожает меня до моих дверей, и под начальством своего начальника (Цебольского) отправляется в другое место. Дебольский назначен уже, кажется, городским головой Семенченком. Человек интеллигентный. Знает Пешехонова33 и Мякотина34, впечатление довольно приятное.

На следующий день — вчера все еще известия о расстрелах и о стихающих, но еще не вполне стихших грабежах… Утром в квартире Немировского собирается целая компания: тут Малама, Сулима, католический священник, — все им освобожденные от тюрьмы. Является заведующий контрразведкой, записывает фамилии свидетелей и берет с собой Сулиму и Сподина, который тоже явился с женой. Жена сообщает мне, что от пережитых волнений бедняга Вас‹илий› Степанович стал что-то заговариваться… [47]

Инцидент кончен. Выступает другой. Арестовали доктора Генса. Это левый социалист-революционер. Был комиссаром здравоохранения, действовал в духе смягчения жестокости. Мы с Праск‹овьей› Сем‹еновной› отправляемся в Европейскую гостиницу. Здесь тон уже другой… Прасковью Семеновну встречают тоже знакомые, которых она посещала в тюрьме… Генс, оказывается, уже освобожден.

Освобождена и Чубова, которая приходила ко мне и рассказывала домашним, что она и все арестованные пережили ужасы. Ямпольский был с ними. Когда она передавала деньги пришедшему к ней человеку, Ямпольский сунул в деньги записку, на которой был адрес дома № 1 по Садовой, т. е. мой или Ляховича. Офицер увидел записку, прочел ее, кричал что-то о том, что никто не может мешаться в их дела и никто не заступится. Потом скоро за Ямпольским явились двое. Один — огромный и мрачный, настоящий палач. Увели… остальное известно. Застрелили среди белого дня и бросили на Сретенской улице…