Чтение онлайн

15/29 марта

[55]

Утром приехал из Харькова (а ранее из Москвы) Иван Давидович Ринкман25. Привез мне письмо от Прасковий Евг. Мельгуновой и Сергея Серг. Анисимова (члена правл‹ения› «Задруги»). С. П. Мельгунов опять арестован. Он уезжал и долго пробыл с семьей на даче. В его кварт‹ире› устроена была засада, которая пробыла 6 недель. Когда засада была снята, он вернулся и жил в Москве под чужим именем, скрываясь (это уже по другим рассказам). Но ему надоело это. Он пришел к своему знакомому, большевику Рязанову26 посоветоваться. Тот его уверил, что, сколько ему известно, ему ничего не грозит. Мельгунов явился домой. Вскоре к нему пришла какая-то «барышня» и спросила о каких-то делах. Мельгунов ответил, что он занимается только своим издательством и научным трудом. Барышня ушла, но через полчаса вернулась с комиссаром, который ей тут же выдал тысячу рублей «на извощика», а у Мельгунова произвел тщательнейший обыск (развинчивали даже винты у ламп), и его арестовали.

Вообще в Москве опять свирепствует Ч.К. Расстрелы теперь после известного декрета не производятся. Но до его объявления (уже после того, как он состоялся) расстреляно несколько сот человек… Теперь приговаривают к бессрочной каторге или в концентрационный лагерь до окончания гражд‹анской› войны.

Арестованы еще Ек. Дм. Кускова27и Прокопович28.

31 марта (13 апр.)

Был у меня Раковский с женой. Она наша добрая знакомая еще по Румынии. Была учительницей в Тульче. Вышла замуж за приятеля Петра, человека хорошего, но много старше себя. Он потом вошел в компанию с другим, тоже русским эмигрантом, содержателем одного из известных ресторанов в Бухаресте, бросил свою врачебную практику (в Тульч. округе был врачом) и весь ушел в интересы ресторана. Оставался тем же хорошим человеком, но разница лет, а также измельчание интересов сделали то, что молодая еще женщина (хотя уже мать 2-х детей) увлеклась Раковским, в то время вторым (после Геря-Доброджану29) вождем рум‹ынской› социалистич‹еской› партии. Произошла драма. Она бросила мужа и пошла за Раковским. Он приехал в Россию еще меньшевиком, но тут деятельная, довольно кипучая натура повела его в стан большевизма, и он в конце концов стал председат‹елем› всеукраинского ревкомитета, т. е. своего рода президентом укр‹аинской› республики. Она приехала к нему в Киев, и теперь они вместе живут в Харькове. Она тоже стала революционеркой и большевичкой. Авд‹отья› Сем‹еновна› с ней подружилась, когда мы приезжали к больному Петру (Василию Ивановскому). Тогда она еще не разошлась с мужем, — и теперь эти хорошие отношения сохранились. Она, между прочим, рассказала, что Геря-Доброджану остался на прежней точке зрения соц‹иал›-демократической, но не большевистской, и в румынском журнале напечатал полемическую статью против новых идей своего бывшего соратника. Он, очевидно, стоит на точке зрения большинства немецкой социалистической партии, которая не идет на спартаковские предприятия и опыты.

Вместе с Раковским приехали к нам еще Берзин30, Егоров31 (последний главноком‹андующий› южн‹ым› фронтом, но это уже не тот Егоров, который был здесь ранее), затем еще Коцюбинский32, сын украинского даровитого писателя, и еще два-три товарища, державшиеся скромно в тени. Раковский настроен оптимистически. Когда я указал на чрезвычайную непопулярность в деревне коммунистов, он сказал, что это уже изменилось. Между тем, если есть что-нибудь несомненное в нынешнем положении, — то это прямая ненависть деревни (всей) к коммунистам33. Затем он как-то радостно уверен, что в Германии уже почти торжествуют большевики-спартаковцы. Я сказал, что уже держал пари, что в Германии большевизм не восторжествует и что немецкие рабочие останутся при своем социализме и не перейдут к socialismus asiaticus (что и случилось, — примечание сделано в 1921 г.) [56] .

Зашел разговор о Крыме. Раковский, ссылаясь на Егорова, заявил, что Крым скоро будет взят, и Егоров (довольно добродушный полный человек, по-видимому, не глупый), — подтвердил, что «к 15 мая ваша дочь будет уже у вас»34. На опасение А‹вдотьи› С‹еменовны›, что при этом есть опасения насчет разных эксцессов, — и Раковский и Егоров сказали, что теперь этого не бывает, даже добров‹ольческих› офицеров не расстреливают… По-видимому, в некоторых по крайней мере случаях, это правда. У меня был Александр Георг. Замионко, бывший ссыльный, теперь ярый коммунист, человек интеллигентный и не приверженец кр‹асного› террора, — тот тоже с сочувствием говорил о занятии Екатеринодара, когда большевики вошли так внезапно, что не ожидавшие ничего офицеры-добровольцы не успели снять погонов. Солдаты-большевики только требовали снять погоны, может быть, иногда срывали. Раковский тоже рассказал случай, когда генерала-добровольца ворвавшийся на балкон солдат-большевик привел в недоумение требованием снять погоны, и тот не сразу разобрал, в чем дело. По-видимому, некоторое смягчение все-таки заметно. У нас деникинцы перед уходом рассказывали ужасы о зверствах большевиков при их возврате, и этим склонили многих уехать вместе с ними. Многие, даже не имевшие особых оснований, уехали и теперь бедствуют. То и дело приходят вести о смертях от тифа. Умер мой приятель Сияльский, умер Корецкий Дм. Ал., который, собств‹енно›, не бежал, а поехал в Крым к семье (мальчик лечился), умер Кияницин, о котором жалеют даже многие большевики; он был член земской управы, человек очень дельный и честный. Где-то бедствует семья Старицких (Георгий Егор. был во время деникинцев губернатором в Полтаве) и Семенченко (был городским головой). А между тем никаких особых свирепостей большевики в этот раз не проявили.

В тот день, когда Рак‹овский› был у меня, приходили ко мне с просьбой члены семьи некоего Герштейна, которого арестовали за спекуляцию. Пришел сначала студент, зять Герштейна. В очень подробном его изложении я понял, что предстоял изрядный гешефт с кожей, и Герштейн (владелец красильного завода) соблазнился. При обыске нашли, кажется, 9 тюков кожи. Теперь вопрос — чья это кожа? Одна сторона валит на другую и т. д. Дело чисто спекулянтское и неприятное. Они желали бы, чтобы я написал, что кожа принадлежала другим, взявшим под залог ее деньги у Герштейна. Те говорят, что кожа Герштейна. Я наотрез отказался. «Подумайте, — сказал я студенту, — раньше вас могли прийти другие, и просили бы, чтобы я удостоверил, что кожа именно Герштейна»… Студент конфузится, извиняется и… опять просит. Есть что-то очень противное в этих спекулянтских делах, но есть что-то глупое в приемах борьбы со спекуляцией чрезвычайки. В конце концов я написал записку: «Дела не знаю, по существу ничего сказать не могу. Но, если дело идет о том, чтобы дело было разобрано не в административном порядке чрезвычайной комиссией, а в судебном — трибуналом, то я всю жизнь стоял за судебный порядок против административного и на этот раз пытаюсь облегчить переход от админ‹истративного› порядка к судебному, почему и пишу Вам». Это было, конечно, не то, чего они желали бы, но пришлось ограничиться этим. По их словам, их совершенно ограбили. Насколько это верно, — не знаю. Но — возможно.

Я говорил об этом деле с Рак‹овским› именно в этом смысле: не по существу, а лишь против «приговоров» чрезвычайки. Мою записку он передал Коцюбинскому. Один приговор Ч.К. (к смертной казни трех спекулянтов!) в исполнение не приведен. Не знаю, имело ли тут влияние мое письмо или харьк‹овская› чрезвычайка, во главе которой стоит… (?) [57] — как говорят, противник красного террора, — сама не захотела казни, — не знаю. Всеукр‹аинская› Ч.К. теперь находится не в Киеве, а в Харькове; она утверждает приговоры губернских Ч.К. и тоже, говорят, действует на этот раз много умереннее…

Как всегда, я при этом свидании высказывал откровенно свое отрицат‹ельное› отношение к большевизму, и, как всегда, Раковский был уверен и высказывал оптимистические надежды… Разговоры были бессистемны. Они приехали ко мне после митинга, на котором Раковский произнес речь, и уехали на вокзал. У моей квартиры стояли два автомобиля, и это породило много толков, в том числе и тревожных: к Короленку зачем-то приехали вооруженные…

3/22 апр‹еля› 1920

Приехал А. М. Моргун. Больной, он ехал в Полтаву в период эвакуации деникинцев. Из Полтавы один командир требует немедленной эвакуации всех поуездных учреждений, другой из Кременчуга требует, наоборот, чтобы все оставались на местах. Это был какой-то вихрь паники: неизвестно, кто преследует и откуда, все, в том числе войска, бегут сломя голову. В Знаменке все запружено беженцами, больными, запуганными, несчастными, тифозными. В телефонной будке застали умершего от тифа человека. Не было воды не только для паровозов, — нечего было дать напиться детям. Настроение, по впечатлению М‹оргуна› — всюду антибольшевистское, благоприятное скорее Петлюре. Кое-где хотят «демократического царя», говорят об учредит‹ельном› собрании. Деникинцы во многих местах вели себя как разбойники: расстреливали без суда и следствия и — бежали, бежали… Большевики утешаются своими успехами: в Николаеве, где огромное большинство рабочие, коммунисты всюду остались в рабочих собраниях в меньшинстве. Выборы аннулированы. Еще яснее — в «буржуазной» Одессе. Победили меньшевики и с.-р. Коммунисты, жалкое меньшинство, — составили фракционное собрание, после которого вышли и объявили, что меньшевики и с.-р. как контрреволюционеры, — прямо изгоняются и — опять… торжество коммунистической партии!

И такими игрушками закрывают перед самими собой истинное положение вещей, то, что у коммунизма нет никакой опоры в населении, у которого, с другой стороны, нет мужественной твердости, чтобы постоять за свое право. Близится катастрофа. Моргун, м‹ежду› проч‹им›, прочитал в кременчугских газетах о том, что Раковский был у писателя Короленка.

После отъезда Раковского в местной газете («Радянська Влада») напечатана его речь к рабочим Полтавы. Оратор он, несмотря на некоторый болгарский акцент (который многие принимают за еврейский), — недурной. Но его представления о настроении местного населения, особенно деревни — совершенно фантастические. Разбои, по его мнению, — дело кулацкого элемента, т. е. того элемента, который именно от разбоев и страдает больше всего. Проклятие всякой власти, опирающейся на насилие, в том, что она начинает мыслить установленными шаблонами. Таков был шаблон о незыблемости самодержавия и о преданности русского народа царям до степени самоотверженного подчинения диктатуре помещиков по приказу царей. Теперь — такой же шаблон — якобы диктатура рабочего класса и крестьян, которая сводится на диктатуру штыка. И большев‹истское› правительство уверено, что под этим шаблоном можно проделывать над народом все, вплоть до прямого захвата плодов кровного труда. Теперь, по общим отзывам, — две трети земли останется незасеянной. Мужики сеют лишь для себя, чтобы самим быть сытыми.

14/27 апр‹еля› 1920

Сегодня пришли прямо из трибунала сообщить о том, что трое приговорены к смертной казни и один (скрывшийся) объявлен «вне закона». Приговор этот постиг Мстислава Засенко, Александра Баштанника и Дм. Калюжного по делу о петлюровском заговоре. Все дело, кажется, пустяковое. В центре, по-видимому, Засенко, о котором идет спор, был ли он совершеннолетний, когда совершил «преступление». Защищал, м‹ежду› проч‹им›, Беренштам35, который отдает справедливость трибуналу, что дело велось «корректно», но приговор все-таки удивил свирепостью. Про Засенка говорят, что это мальчишка, склонный к приключениям и авантюрам. Беренштам подает кассационную жалобу. После суда пришли ко мне Беренштам, Немировский, Бирнбаум и еще кое-кто просить, чтобы я присоединился к заступничеству. О том же просит отец Засенка и его сестры, сестра Баштанника, а также Воробьева, в гимназии которой учился Засенко, и др‹угие›. Кассационная жалоба уже подана. Я присоединил телеграмму Раковскому [58] . Кроме того, Немировский добился у Патрикеева возможности для меня переговорить с Рак‹овским› по прямому проводу. Я говорил по аппарату Юза (разговор происходит печатными буквами). От имени Раковского у аппарата был Миронов. Ответили, что три телеграммы (защиты, Кр‹асного› Креста от Праск‹овьи› Сем‹еновны› и моя) уже получены, — об этом, очевидно, постарались на телеграфе. Вечером произойдет заседание. «Будет сделано все, что возможно».

18 апр‹еля› / 1 мая

Кассац‹ионная› жалоба принята, исполнение отсрочено, и, по мнению Беренштама, несомненно казни не будет. На след‹ующий› день после разговора по прямому проводу я послал еще письмо Раковскому, в котором привожу выдержки из письма ко мне Засенка. Все трое приговоренных прислали мне письма. Засенко пишет, м‹ежду› проч‹им›, что он в то время, «начитавшись романов»… и т. д., вообразил себя предназначенным к великим делам и со своим 11-летним братишкой составил полк, состряпал печати и т. д. Когда началось дело, он очень испугался, но когда ему обещали прощение, — во всем сознался и указал, где хранились печати и т. д. И вот теперь ему грозит смерть. По общим отзывам — Засенко авантюрист, Хлестаков и выдумщик, и его преступление так же несерьезно, как несерьезно и отношение суда… Между проч‹им›, рассказывают об одном из «судей», который допрашивал на суде брата Засенка:

— Ну-с, милый Колинька, скажите нам…

И затем следовали вопросы, которые должны были погубить брата «милого Колиньки». Весь тон этого допроса возмутил не только публику, но и председателя, который, говорят, объявил, что он откажется от председательства, если этот судья останется в составе суда… В обществе, даже среди многих большевиков, царит недовольство и возмущение.

19 апр‹еля› (2 мая)

15-го (28 апр‹еля›) в «Радянськой Владе» помещен «приговор по делу о Петлюровском заговоре». 26 апр‹еля› в 3 ч. дня Полт. Губ. Рев. трибунал в составе членов Евгениева, Колупаева и председателя Рубана вынес след‹ующий› приговор: граждан М. И. Засенко, А. И. Баштанника, Д. И. Калюжного расстрелять. Владимира Вовка, как скрывшегося от суда, объявить вне закона, причем каждый гражданин Советской Респ‹ублики› при первой встрече обязан его расстрелять на месте.