Чтение онлайн

Ст. Белоконя подвергнуть заключению в исправит‹ельный› рабочий дом на 6 месяцев. В. З. Животкова подвергнуть заключению в исправит‹ельный› рабочий дом на 2 года. К. И. Буко, С. В. Сидорука, Д. И. Боровика заключить в концентрац‹ионный› лагерь до окончания гражд‹анской› войны.

Приговор в отнош‹ении› Засенка, Калюжного и Баштанника привести в исполнение в течение 48 часов.

Негрилло, Колесник, Д. Шилов, Любич-Терещенко, И. Гикало, А. Животков, В. Коневец оправданы.

Подсудимые и защитники имеют право подать кассац‹ионную› жалобу в течение 48 часов для приговоренных к расстрелу и в течение недели для остальных. (Рад. Вл. 94/109).

Третьего дня Полтава объявлена в осадном положении: на ст. Водяной, между Харьковом и Полтавой, восстание. Опять разрушен мост, опять портятся пути и захватываются поезда… Говорили, будто повстанцы захватили ехавших в Харьков Дробниса, Козюру, Коцюбинского, но это, по-видимому, неправда. Они уехали раньше [59] . (Говорят, м‹ежду› проч‹им›, что у Дробниса с Рак‹овским› какие-то раздоры.) На днях был съезд народных судей, и на этом съезде постановлено, чтобы все административно решаемые теперь дела передавались нар‹одным› судьям. Это был бы большой шаг вперед, хотя теперь по временам и нар‹одные› судьи слишком легко вступают в роль чрезвычаек. На днях такой судья из Лубен, встретив на улице некоего Эльферштейна, которого знал, и Дубовика, о котором не имел понятия, — отправил обоих в полтавскую чрезвыч‹айную› комиссию, где их обоих задержали… Вероятно, скоро выпустят, но это показывает, насколько в этой среде еще смутны понятия о «правосудии» судебном и административном.

Вчера закончилась «трудовая неделя». Это попытка, которой тешатся большевики, — наладить труд. В их газетах то и дело появляются отчеты о «воскресниках» и о том, что по приказу идет успешная работа. Говорят, будто Москва, превратившаяся за зиму в клоаку, так как трубы канализации полопались, отхожие места переполнены, нечистоты выступают наружу, — будто эта загрязненная Москва в такую трудовую неделю вся очищена… Совершенно невероятно. Ведь канализацию таким дилетантским трудом не исправишь, а без этого — что же в сущности можно сделать. Вообще, кто-то при мне сравнил эти воскресники и трудовые недели с благотворит‹ельными› вечерами, на которых сердобольные барыни помогали бедным рукодельями. Конечно, может быть, в иных случаях пролетариат работает успешнее, но далеко не во всех. А во-вторых, для этих благотворит‹ельных› вечеров ничто не останавливалось и больницы, напр‹имер›, получали рукоделья и это ничему другому не мешало. А теперь остановили весь капиталистический производственный аппарат, заменив его этим паллиативом «по декретам».

Вчера я пошел прогуляться в гор‹одской› сад. Там я увидел неск‹олько› десятков людей разного возраста с граблями и лопатами. Они сидели на скамейках или стояли на дорожках и мирно беседовали. Я насчитал всего 5–6 человек, которые лениво сгребали листья или подметали… Когда я проходил мимо одной такой кучки, со мной некоторые раскланялись и вступили в разговор. Это все — евреи. Их заставили работать в субботу («где же свобода совести?» — сказал один). К затее все они относились с иронией и явным нерасположением. «Разве тут нет надсмотрщика, — спросил я, — который бы смотрел за успешностью работы?» — «Я надсмотрщик, — отозвался один. — А, что тут! На это бы нанять двух человек, — они сделали бы гораздо лучше. А то отрывают людей от своей работы… Семейство сиди голодное, а они заставляют портных чистить дорожки…» «По барину говядина, по ноздрям запах! — Какова плата, таков и труд…»

Моя Соня и Маруся36 тоже были на работах, — одна от Собеза, другая от Музея. По их словам — интеллигенция, работавшая вместе с ними, — делала, что могла. Маруся, напр‹имер›, окопала в саду при бывшем крестьянском банке пять деревьев и пришла усталая. Работал и Валя Горбачевский37, и Соня. Но, например, рабочие от союза табачников работали так же, как евреи в гор‹одском› саду… «Разве мы будем есть яблоки с этих деревьев?» — говорили они… Тут есть еще и глубокое недоверие к властям. Кто, в самом деле, будет есть плоды этой работы?

20 апр‹еля›/3 мая

Некоторые достоверные сведения о восстании в Водяной. Восстание, кажется, чисто крестьянское. Разведчики стояли с боронами, вооружение — пики, штыки на палках и т. д. Дробниса, Козюру, Коцюбинского захватили, но ни насилий, ни грабежа не было. Один попросил, увидев у Дробниса портсигар: «Позвольте папиросу». Все это рассказывал человек, ехавший в том же поезде: у него был мандат от ж‹елезно›-дорожных служащих. Значит — не коммунист. «Нам все равно погибать, дождя нет, озими пропали»… «В Бога перестали верить, устраивают воскресники…» [60]

В этом мне слышится настоящий народный, хотя и темный инстинкт… Впрочем, посмотрим. Интересно это отсутствие разбоев… Очень много говорят о приговоренных к расстрелу. Четырех коммунистов оставили будто бы заложниками.

Приходил Моисей Яковлевич Острогорский38, профессор гражд‹анского› права, брат Алекс. Як.39, бывшего директора Тенишевского училища. Он сообщил о нескольких смертях. Умер Арсеньев40 (81 года!), умер проф. Исаев41, умер Ал. Острогорский42, умер Малкин… Это из моих знакомых, о которых знал пришедший. Художник Гужавин43 сообщил мне о смерти Ясинского [61] . По его мнению, Ясинский в последние месяцы после превращения своего из поклонника его превосходительства, начальника гл. управления Соловьева, «назначившего» его редактором «Биржев‹ых› Ведомостей», — в поклонника большевизма, приветствовавшего диктатуру пролетариата, как Симеон-Богоприимец, — несколько помешался, ходил без сюртука, в рубашке, подвязанной чем-то вроде веревочки… Но это, может быть, только своеобразное опрощение — «под Толстого» [62] .

Умер еще Тимирязев (Кл. Арк.). В «Известиях Всеукр. Центр. Исп. Комитета» от 30 апр. 1920 г. н‹ового› с‹тиля›) № 108 напечатано известие об этом. Умер 28 апреля член Моск‹овского› совета проф. Климент Арк. Тимирязев, перед смертью сказал своему врачу: «Я всегда старался служить человечеству и рад, что и в эту серьезную минуту вижу перед собой представителей той партии, которая действит‹ельно› служит человечеству. Я верю и убежден, что большевики работают для счастия народа и ведут его к счастию. Передайте Ленину мое восхищение его гениальным разрешением мировых вопросов в теории и на деле… Я преклоняюсь перед ним и хочу, чтобы все это знали…»

Тимирязев был мой профессор. Это человек замечательно искренний и прямой. Предполагать в нем страх или задние мысли невозможно. Невозможно также предполагать тут фальсификацию. Он те же мнения заявлял и в печати. Но очевидно, что в нем произошел довольно крутой перелом, не вяжущийся с общим представлением об его личности. Я помню, как он с обычной своей откровенностью восставал против народнических революционных стремлений студентов. Помню также его публ‹ичную› лекцию в зале, кажется, исторического музея, в которой, говоря о «листьях и корнях», он привел известную басню Крылова, в которой корни упрекают листья: «вы красуетесь на свете и воздухе, но мы здесь во тьме и сырости делаем настоящее дело». Тимирязев много работал над ролью хлорофилла в растениях и закончил лекцию блестящей апологией роли именно листьев: они энергию солн‹ечного› луча перерабатывают в жизненную силу, которою живут и корни. Он говорил слушателям о роли интеллигенции в обществе, которая, как хлорофилл листьев, претворяет свет знания в жизненную силу. Студенты его уважали и любили, зная, что это человек, в душе которого есть отголоски того святого, к чему стремится и молодежь, хотя он постоянно спорил с нею. Теперь я не могу примирить этого образа настоящего «интеллигента» с преклонением перед большевизмом, с его подавлением роли интеллигенции и свободы… Знаю во всяком случае, что до конца Тимирязев остался честным.

25 апр‹еля›/8 мая

Вчера вернулся Саков. Большевики пока не тревожат возвращающихся, и это очень разумно: возвращающиеся из мест, бывших во власти добровольцев, привозят оттуда вести о поражении деникинцев и об общем разочаровании, ими вызванном, а также о сравнит‹ельной› умеренности вступивших добровольцев [63] .

Получил сведения о Пешехонове и Мякотине. Последний живет в Екатеринодаре, Пешехонов пока в Харькове, но не считает себя вполне осевшим: его по службе в кооперат‹иве› командируют в Одессу.

Вчера разнесся слух, что Дробнис умер в Харькове. Оказывается, первоначальные сведения о сравнит‹ельной› мягкости повстанцев, пожалуй, не верны: теперь говорят, что Дробниса и Коцюбинского бросили в яму, избили. Говорят даже, будто на Дробниса кинули доски и топтали по ним, точно дикие татары после битвы на Калке. Из Харькова послали агитаторов, но их скоро распознали и бросили в ту же яму. Тогда из Полтавы отправили 60 человек, которые налетели вдруг на Коломак (а не на Водяную, как говорили ранее) и, освободив заключенных, увезли их в харьк‹овскую› больницу… Слухов много. Говорят, м‹ежду› проч‹им›, будто красноармейцы сожгли восставшую деревню и избивали жителей. Так ли это — вопрос.