Чтение онлайн

Где-то раз или два в месяц они водили меня на «Разбойников» Шиллера. На другие спектакли тоже водили, – благодаря им я посмотрела почти весь репертуар, - но раз в месяц обязательно были «Разбойники». Я приходила в театр в чёрном бархатном платье, которое не просто мялось, а некрасиво заламывалось глубокими складками, если его не расправить перед тем, как сесть; в остальном же оно было бесподобно прекрасным. Я тщательно расправляла его и садилась в третий ряд, на специально оставленное мне место. Сесть дальше, чем в третий ряд, подруги ни за что бы мне не позволили.

И гас свет. И звучала медленная, грозная, леденящая душу музыка, от которой мурашки привычно ползли по всему бархатному платью, с ног до головы. И леденели кисти рук, и голова сладко кружилась от захватывающих предчувствий. Занавес красиво отползал подальше от сцены. Священнодействие начиналось.

Как неописуемо хорош был Карл Моор – длинный, носатый, с хмурой и страшной рожей и в незастёгнутой шинели на голых плечах! Когда он торопливо, давясь злобой и горем, выкрикивал свой неизбежный монолог про крокодилов, было ничуть не смешно – было по-настоящему страшно. И ещё страшнее было потом, в следующем действии, когда один из разбойников, кривляясь и паясничая, рассказывал ему, как бросил в огонь младенца, – а Карл мягко, дружески брал его за плечо, вкрадчиво спрашивал: «Ты сделал это, Шуфтерле?» - а потом одним молниеносным движением очень натуралистично перерезал ему горло. И дальше, после сражения в лесу, с мёртвым Роллером на руках и тяжёлым, детским недоумением на лице: игра оказалась не такой забавной, как думалось вначале. И потом, в последней сцене, когда под медленную, рвущую душу музыку, он медленно-медленно опускался на колени перед свисающей с потолка петлёй. Можно ли плакать каждый раз, если регулярно видишь это зрелище раз в месяц? Легко!

И ничуть не хуже Карла был Франц с его нежным, медоточивым цинизмом, с бархатными интонациями и дышащим непроходимой искренностью лицом. Как он бережно поддерживал под руки отца, прежде чем спихнуть его в каменную яму! Как деликатно обхаживал Амалию, прежде чем попытаться её изнасиловать! И как неподражаемо, с застывшей ледяной ухмылкой, вскидывал руку в приветственном нацистском жесте, когда по всему замку гремело: «Да здравствует наш господин Франциск фон Моор!» Ради одного этого зрелища стоило пожертвовать одним днём в месяц. А то и двумя, - как когда.

Карла Моора играл Александр Ермаков, здоровенный застенчивый харьковчанин, ушедший потом в Малый играть Несчастливцева. Мои подруги подарили ему ведро с гравировкой «Лучшему Карлу Моору от восхищённых уборщиц». Он был искренне тронут и долго носился с этим ведром и хвастался им по всему театру. А в Шуфтерле одна из моих подруг-таки влюбилась. Он оказался гением и пьяницей и попортил ей немало крови. Об этом периоде своей жизни она всегда вспоминает с удовольствием.

Множество налезающих друг на друга крыш, покатых и плоских, с трубами и без труб, сверкающих на солнце так, что больно глазам. Кое-где на этих крышах - остатки снега, такие же грязные и сверкающие. Над крышами - ветки деревьев, чётко разделённые солнцем на две части: тёмно-коричневую и нежно-золотую. А ещё выше - нестерпимо синий небесный свет и мокрые солнечные голуби.

В то время мы жили на Валовой улице в старом трёхэтажном доме. Из окна этого третьего этажа, разумеется, никаких крыш видно не было, а были видны часть улицы, шоссе и лестница к подземному переходу. Между тем, эти крыши я помню ярко и отчётливо. Как и то, что я видела их именно сверху.

Неужели в то время я умела летать? Если так, то почему-то никто из взрослых мне потом об этом не рассказывал. То ли забыли, то ли считали это чем-то само собой разумеющимся.

А вы? Что вы помните из своего самого раннего детства?

Мне теперь не до игрушек,

Я учусь по букварю...

*******

В магазине игрушек – мама, папа и дочка лет шести.

МАМА. Смотри, какое – да? – изобилие… Прямо не знаешь, что выбрать. В наше время таких игрушек не было.

ПАПА. Ага. И цен таких не было, между прочим.

МАМА. Цены – это да… Это ужас.

ПАПА. Это не ужас. Это ужас-ужас-ужас. Как в анекдоте.

МАМА. В каком анекдоте? Разве это не Гамлет говорил про «ужас-ужас-ужас»?

ПАПА. О, Господи.

МАМА. Ну, ладно, Серёж! Ну, всё-таки на день рожденья идём. Надо что-то приличное выбрать, не скупиться… Ириш, тебе что тут больше всего нравится?

ДЕВОЧКА (с трепетом и томлением, не отводя от прилавка сияющих глаз). Обезьянка. Мама! Смотри, какая обезьянка!

МАМА. Какая обезьянка – вот эта? Слу-у-ушай! И вправду хорошенькая какая! И не очень дорого, кстати. Вот её и купим!

Девочка берёт Обезьяну на руки, улыбается с тихим, недоверчивым восторгом и прижимает её к себе. Обезьянка немедленно обвивает руками её шею и прижимается к ней. Обе вопросительно, с боязливой надеждой смотрят на папу с мамой

МАМА. Купим и подарим Ниночке.

ДЕВОЧКА (бледнея). Нет.

МАМА. Как это – «нет»? Ты что?

ДЕВОЧКА (вцепляясь в Обезьянку изо всех сил). Мама! Мы ей что-нибудь другое купим. Мама, ну, пожалуйста! Давай ей что-нибудь другое. А Обезьянку – мне!

ПАПА. Ириш, тебе не стыдно, а? Ты что, жалеешь игрушку Ниночке? Она же твоя сестрёнка! Ну, пусть двоюродная… Но сестрёнка же!

ДЕВОЧКА (со всей возможной убедительностью). Папа, мне не жалко! Честное слово! Любое другое, всё, что хотите. А эту Обезьянку – мне. Ладно?

ПАПА. Ну, вот ещё! Не капризничай! Раз сказано – Ниночке, значит – Ниночке.

ДЕВОЧКА (с крупными, как горох, слезами на ресницах). Папа. Пожалуйста. Ну, пожалуйста. Папа.

МАМА. Серёж, может, оставим ей эту обезьянку? Раз уж ей так хочется… А?

ПАПА. Ты пойми, нельзя исполнять все её прихоти! Сегодня она с Ниночкой не захотела делиться, завтра – с бабушкой, а послезавтра она нас с тобой из квартиры выгонит и будет в суде делить имущество.

МАМА. Ну, это уж ты хватил, допустим…

ПАПА. Ничего не хватил! Думаешь, как получаются эгоисты? Именно так! Именно из таких детей, которым всё время потакают, каждому из капризу.

МАМА. А может быть, мы им обеим купим по такой обезьянке?

ПАПА. Во-первых, такая тут одна, по-моему. Я второй не вижу. А во-вторых, думаешь, ей обезьянка нужна? Ей просто обидно, что у Ниночки будет такая игрушка, а у неё – нет. Это же элементарная зависть! И жадность.. если хочешь знать.

ДЕВОЧКА (всё ещё не отпуская Обезьянку, тихим, уже лишённым всякой надежды голосом). Мама! Папочка… Ну, по-жа-луй-ста…