Чтение онлайн

У Митицуна-но хаха такое истолкование собственной жизни находит бесспорное понимание из-за ее тонкой душевной организации. Непостоянство Канэиэ, смерть больной матери, тревоги о будущем ребенка привели ее к нервному перенапряжению, закончившемуся в 964 г. параличом конечностей и нарушением речи.

Японская прозаическая литература в X веке только еще готовила опорную базу для мощного рывка вперед, для потока великолепных полотен, из которых «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу (нач. XI в.) [15] затмила все, до того созданное. «Дневник эфемерной жизни» - одно из лучших произведений, созданных на старте великого рывка. Из дошедших до нашего времени - это первый по времени бытовой дневник. Произведение с большой непосредственностью отражает реальную жизнь японской средневековой знати «досамурайской эпохи», без притязаний на внешний эффект описывает события и ситуации, отношения между людьми на протяжении очень большого промежутка времени - и этим особенно интересно.

На русском языке его полный перевод публикуется впервые.

Времена, когда все это было, прошли. Проводила свою жизнь некая особа, у которой мирские привязанности были так непостоянны, а все вокруг было исполнено такой неуверенности!

Внешностью она была совсем непохожа на других людей, да и нельзя сказать, чтобы отличалась рассудительностью и благоразумием - все это, может быть, и так, но когда эта особа с рассветом или при наступлении сумерек начинала читать те старинные повествования, которых так много распространяется в этом мире, то обнаруживала в них всего-навсего многочисленные небылицы.

Иногда хочется знать, какова жизнь у той, что связана с человеком самого высокого положения [1] . Но подчас и далекие годы, и дела недавнего времени не вспоминаются отчетливо, и тогда многое приходится описывать так, как оно должно было происходить...

Лето восьмого года Тэнряку (954 г.).

Так вот, получала я и прежде мимолетные признания в любви, - все это так, только на сей раз решили узнать, что стану я отвечать тому, кто возвышается над рядовыми людьми, как высокий дуб над прочими деревьями.

Обыкновенный человек предложение о браке делает либо через подходящего посредника, либо через служанку; этот же господин то в шутку, то всерьез сам стал туманно намекать моему родителю, а потом, словно не ведая о моих словах о том, что брак между нами никак невозможен, прислал верхового, и тот принялся истово стучать в наши ворота. Послали узнать, кто это там, но в ответ раздался такой шум, который не оставлял сомнений в его происхождении. Тогда мои служанки взяли у верхового послание и ужасно переполошились. Взглянув на него, я больше всего удивилась, что бумага там не такая, какая принята в подобных случаях, а почерк, о котором я издавна была наслышана как о безупречном, оказался настолько плох, что вызывал сомнение, сам ли Канэиэ написал это письмо. А слова в нем были такие:

Лишь речи о тебе Заслышу я, моя кукушка, Так грустно делается мне... О, как мечтаю я сердечный С тобою разговор вести!

– Надо как-то отвечать, - стала советовать моя старомодная матушка. Я послушно согласилась: «Ладно!» - и написала так:

В селеньи одиноком, Где не с кем перемолвиться, Ты не старайся куковать - Лишь попусту Сорвешь свой голос.

Осень того же года.

С этого началось. Снова и снова присылал мне Канэиэ свои письма, но от меня ему ответов не было, и он прислал мне такое:

Ты - словно водопад Беззвучный, Отонаки. Не ведая, Куда стремятся струи, Я все ищу в них брод...

На все это я говорила только одно:

– Немного погодя отвечу, - так что Канэиэ, кажется, совсем потерял выдержку и написал мне:

Не зная срока, Жду и жду ответа - Сейчас... а может быть, чуть позже? Но нет, его все не приносят, И мне так одиноко!

Тогда моя матушка, человек старинных обыкновений, заявила:

– Его письма - большая для тебя честь. Следовало бы отвечать сразу.

Я велела одной из своих служанок написать подобающее письмо и отослала его. Однако и оно вызвало у него искреннюю радость, и послания от Канэиэ стали приносить одно за другим.

Одно из посланий сопровождалось стихотворением:

Следы куликов На морском берегу Я не вижу за кромкой прибоя. Может быть, оттого, Что волны вздымаются выше меня? [2]

Я и на этот раз сплутовала, велев написать ответ той же служанке, которая сочиняла серьезные ответы на послания Канэиэ. И вот опять он пишет: «Весьма тебе благодарен за такое серьезное письмо, но если ты и на этот раз писала его не сама, это было бы так для меня огорчительно!» - и на краешке этого послания прибавляет:

Хоть сердцу радостно От твоего письма, Кто б ни писал его на самом деле, На этот раз пиши его сама - Твой почерк я не знаю ведь доселе...

Но я, как всегда, отослала ему подставное письмо. И в такой ничего не значащей переписке проходили дни и месяцы.

Наступила осенняя пора. В присланном мне письме Канэиэ написал: «Мне грустно оттого, что ты представляешься такой рассудительной; и хоть меня это заботит, я не знаю, как быть дальше.

Живя в селенье, Где не слышен даже зов оленя, Глаз не сомкну. Как странно - неужели невозможно Увидеться с тобой?»

В ответ я написала только одно:

Не доводилось слышать мне, Чтоб часто просыпался Тот, кто живет Возле горы Такасаго, Что славится оленями.

Воистину, странно! Немного погодя, опять его стихи:

Застава Склона встреч, Афусака, Как будто приближается ко мне, Но все ее не перейти [3] . Живу, скорбя об этом.

А утром третьего числа:

Роса - Она легла перед рассветом, Но тает вся нежданно, Едва приходит утро. Так таю я, домой вернувшись.

Мой ответ:

Вы говорите, Что подобны Росе, всегда готовой испариться. Куда ж деваться мне?
– Я полагала, в Вас найду опору!