Чтение онлайн

* * *

Сегодня у меня побывал молодой художник из Урбино, недавно объявившийся в наших краях. Уже второй раз он приходит ко мне. Откровенно говоря, не понимаю, что ему надобно от меня? Ведь он уже видел мои камни и рисунки. С восторгом говорил о моем Давиде, хотя я почувствовал в его речах некую неловкость, искусно скрываемую, словно сам воздух моей мастерской ему не по нутру.

Что там ни говори, а скульптором он не рожден, да и комплекцией не вышел. Своими длинными волосами до плеч, деликатными манерами и проникновенным взором красивых очей он, скорее, напоминает придворного пажа. Его уже знают в наших художественных кругах, и отзывы о нем самые лестные. Перед ним распахнулись двери многих аристократических домов. Сегодня я понял наконец, что этот хрупкий молодой человек, с виду столь не приспособленный к труду, на самом деле обладает сильным характером. Меня не трогают его учтивые манеры, но его внешний вид отнюдь не означает, что он слаб. Я послушал, как он разговаривает, и могу судить, что это решительный и волевой человек. И главное - хочет работать, а заказы уже посыпались. Он становится фаворитом флорентийской знати (хотя меня такое звание нисколько не прельщает). Рафаэль прибыл во Флоренцию не новичком в живописи. Ему пришлось уже поработать с Перуджино, Пинтуриккьо и еще кое с кем, чьих имен я не упомню. Рассказывая мне о своих учителях, он то и дело улыбался, словно само воспоминание о них забавляло. Он признался, что ему по душе "современная манера", но, когда я поинтересовался, где же он таковую обнаружил, Рафаэль осекся и промолчал. Переведя разговор на Леонардо, сказал мне, что видел у того "прекраснейший" женский портрет. Я спросил его мнение о Боттичелли, Бартоломео делла Порта *, Андреа дель Сарто *, Лоренцо ди Креди и о том же Леонардо. Для него они все "великие мастера", и ни о ком он не осмелился высказать малейшее критическое замечание.

* Бартоломео делла Порта, или Фра Бартоломео (1472/75-1517) флорентийский живописец, монах-доминиканец. Испытал влияние Леонардо и Микеланджело. Один из создателей типа монументальной алтарной картины, выражающей гармонический идеал эпохи: "Оплакивание Христа" (галерея Палатина, Флоренция), "Савонарола" (музей Сан-Марко, там же).

* Андреа дель Сарто (1486-1531) - флорентийский живописец, ученик Пьеро ди Козимо. Создатель поэтически одухотворенных композиций: "Рождение Богородицы" (церковь Сантиссима Аннунциата, Флоренция). В последние годы в его творчестве наметилась склонность к догматизации художественных принципов Высокого Возрождения.

Все мои сомнения относительно этого молодого человека разом рассеялись. Ничего не скажешь, умен, да и хитрости ему не занимать. Возможно, он побоялся раскрыть свои мысли, дабы не оплошать передо мной и не нарваться на неугодный ему вопрос. Но вскоре вся эта его обходительность мне осточертела. Так и подмывало задать ему взбучку, которой он заслуживал, но я передумал. Мне нравятся толковые ребята, которые не скрывают своих чувств и их не надо за язык тащить. "Но этот юноша особенный, - подумал я.
– С ним у меня ничего не получится". Я счел, что настало самое время, когда мне надобно побыть одному, с чем он и ушел. Думаю, что ко мне он более не заглянет.

О многом поведала мне его внешность скромного и робкого молодого человека. Я всегда был тугодумом, но на сей раз до меня дошло наконец, что скромность и робость - это всего лишь игра, результат слишком расчетливой "осмотрительности". Уверен, что этот маркизанец далеко пойдет, и порукой тому его обходительность, умение расположить к себе людей, осторожность, приятная наружность.

Я уж не говорю, как он держится на людях. Его никогда не увидишь одного на улице. Постоянно в окружении молодых людей, и все из знатных и богатых семейств. С прежней посконной поддевкой он уже распростился и следит за своей наружностью так, что утрет нос самому Леонардо и прочим нашим щеголям. Весь разодет в атлас и бархат, нарядное платье украшено драгоценными побрякушками, и даже сандалии стянуты серебряными снурками. Не думаю, чтоб за такими пышными одеяниями могла скрываться скромность. Видимо, и мне стоило бы поболее следить за собой и не показываться на людях в таком затрапезном виде.

Понаписал я тут чересчур об этом юноше. Но сдается мне, что у нас с ним есть что-то общее. Возможно, та же амбиция, воля, преданность искусству. Вот чем он заинтересовал меня.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Рим, апрель 1505 года.

Надеюсь, что в скором времени по поручению папы Юлия II смогу взяться за осуществление грандиозного начинания, о котором давно мечтаю. В Рим на сей раз меня востребовал сам папа. Девять лет назад я впервые приехал сюда как жалкий провинциальный подмастерье, без гроша в кармане, с одними лишь рекомендательными письмами от влиятельных особ да ворохом радужных надежд. Теперь все для меня обернулось иначе. И если в дни моего тогдашнего первого пребывания я выкраивал время, чтобы ознакомиться с римскими развалинами, то отныне мне не до них. Меня постоянно требует к себе папа, часто встречаюсь с высокопоставленными прелатами и занят поисками мрамора, который мне пока не удается достать в нужных количествах для моих новых дел.

По настоянию папы поселился в доме неподалеку от ватиканской стены, где и буду работать. Прибыв сюда в марте, провел уже несколько недель в ожидании высочайшего поручения. По правде говоря, если бы я подчинился сразу повелению папы Юлия, мне следовало бы явиться к нему еще в конце минувшего года. С тоской вспоминаю мою Флоренцию и картон битвы с пизанцами, который был вынужден забросить. Леонардо небось преспокойно себе работает в монастырской тиши. И все же не теряю надежду довести начатое дело до конца и выставиться одновременно с Леонардо. Не хочу, чтобы во Флоренции пошли разговоры, что Микеланджело увильнул от борьбы.

В последние дни вынужденного ожидания по милости папы Юлия не раз встречался с флорентийским архитектором Джульяно да Сангалло, которого ценят здесь, как, впрочем, и повсюду. Мне приятно с ним видеться. Оказавшись на чужбине, флорентийцы всегда понимают друг друга с полуслова. Джульяно порассказал мне немало о нравах здешних художников. Именно он посоветовал папе Юлию пригласить меня в Рим, дабы поумерить пыл некоего Браманте *, который пользуется здесь большим влиянием. Этот архитектор родом из Урбино, откуда и юный Рафаэль, оставшийся во Флоренции.

По словам Джульяно, здесь уже объявился мне соперник по имени Кристофоро Романо *, который тоже, кстати, уроженец и выходец из Урбино, где, судя по слухам, успел даже породниться с местными правителями Делла Ровере. В Риме он пользуется известностью крупного мастера, хотя, как считает мой друг Джульяно, полностью бездарен и в скульптуре смыслит не более любителя. Но его обожает знаменитый Кастильоне, познакомившийся с ним при дворе в Урбино. За Романо водится слава занимательного рассказчика, умеющего к тому же читать и писать. Недурен собой и производит приятное впечатление, а эти качества особенно ценятся при папском дворе. Я видел его пару раз, да и то мельком. Он очень дружен со своим земляком Браманте, хотя в его поддержке не нуждается. Сам папа к нему благоволит.

* Браманте, Донато д'Анджело (1444-1514) - архитектор и живописец, работавший в Милане и Риме. Его творческое наследие является одной из вершин ренессансного зодчества: дворец Канчеллериа, купольная часовня-ротонда Темпьетто (Рим).

* Романо, Джан Кристофоро (ок. 1470-1512) - скульптор, медальер, коллекционер; ученик Браманте. Работал в Риме, Ферраре и Анконе.

Вижу, что наше с Джульяно поприще соприкасается с полем деятельности обоих маркизанцев. Пока мне не довелось обменяться даже словом с Браманте, но чувствую, что он питает ко мне жгучую неприязнь, как, впрочем, и его дружок скульптор. Оба избегают меня. Но почему? Что я им такого сделал? Возможно, моя близость с Сангалло настраивает их против меня. Хотя я не разделяю некоторые взгляды моего друга, но должен заметить, что человек он достойный во всех отношениях, чего, пожалуй, не скажешь о двух маркизанцах.

Мое вторичное пребывание в Риме едва началось, но уже вижу, что жизнь здесь будет несладкой для меня.

* * *

Сегодня вновь повидал свою "Пьета", которую изваял на исходе минувшего столетия. Фигура Богоматери настолько напоминает мою мать, что я частенько теперь наведываюсь в часовню, где установлена скульптура. Всякий раз меня охватывает волнение, словно я пришел повидаться с мамой, ожидавшей моего прихода. Никто и никогда меня не разуверит, что эта беломраморная фигура молодой женщины, почти девочки, - моя мать. Да, ее звали Франческа ди Нери. Родилась она в 1456 году, шестнадцати лет была выдана замуж за моего отца, а в 1481 году умерла во Флоренции, родив ему пятого сына - Сиджисмондо. Мне в ту пору было шесть лет. О ней у меня сохранилось смутное, расплывчатое воспоминание, но оно мне дорого как прекраснейший поэтический образ. Часто мне вспоминается ее голос, а порою я его даже почти слышу. Этот нежный девичий голос так подбадривал меня, когда я высекал "Пьета". Он неизменно звучал где-то поблизости и ласково советовал передохнуть, если я уставал. Но в ее лице и голосе никогда не чувствовалась усталость. Она сохраняла спокойствие, даже когда я проявлял непослушание и продолжал работать. Ее присутствие придавало мне новые силы.

И вот я сызнова побывал у нее. Мы говорили о нашей семье и моей работе. Это посещение утвердило меня в желании трудиться еще более. Я переполнен новыми образами и замыслами. Особливо замыслами. В моем воображении то и дело возникают образы людей, высеченные в камне в соответствии с моими новыми представлениями о мире и человеке. Меня интересует только человек как центр мироздания. Без устали готов на этом настаивать и повторять даже самому себе. Именно в человеке можно находить и выражать все новые чувства и стремления. Насколько же сей кладезь богаче всех прочих земных сокровищ! И он поистине неисчерпаем, ибо в нем заключено все.