Чтение онлайн

Ко всему прочему, он скромен. Ныне во Флоренции очень распространено исподтишка копировать работы крупных мастеров. Особливо этим увлекаются втихомолку самовлюбленные юнцы. Но маркизанец действует иначе. Как прилежный ученик, идущий в школу обучаться грамоте, он появляется с кожаной папкой в руках и принимается изучать работы мастеров у всех на виду. Копирует то, что ему по душе. Но не теряет времени, срисовывая целые стены, расписанные фресками, или картины, которых немало повсюду во Флоренции. Прошлым месяцем можно было видеть, как он копировал отдельные фигуры Гирландайо на хорах церкви Санта Мария Новелла. Тем же занимался и перед фреской фра Бартоломео в часовне Санта Мария Нуова. Руководствуясь собственным чутьем, он выбирает для копирования только то, что может оказаться для него полезным, проявляя при этом незаурядный вкус. Он берет все лучшее, что есть у современных мастеров, оставляя в стороне остальное. Точно так же поступают наши крестьяне, когда перебирают фрукты, отделяя хорошие плоды от побитых, чтобы их не хватила порча. Кажется, он действует безошибочно, отдавая предпочтение тому или иному мастеру. Например, Перуджино его более не интересует. Но стоит ему завидеть старика, как он тут же подбегает к нему, чтобы поцеловать тому руку. Он занят поисками "современного", находя интересующее его у других, но не у бывшего учителя, который современен по-своему. Изо дня в день он занят неустанными поисками этого сокровища, собирая его по крупицам без особого труда.

Вот как учится этот необычный молодой человек. Но я ему не завидую. Его метода нова и единственна в своем роде. Он сохраняет ей постоянную верность, даже если приходится прервать работу над очередной мадонной, предназначенной уж не знаю там для какого аристократического дома. И все же мне, кажется, удалось обнаружить изъяны в его таланте. Они проявляются прежде всего в том, как он ищет то, чего ему самому недостает и в чем он не силен. Те же изъяны видны и в его особой манере общения с ближним. В этом молодом маркизанце человек и художник составляют, а вернее сказать, создают единое целое личность.

Тем временем все у нас следят с неослабным интересом за его работой случай из ряда вон выходящий. С помощью друзей и благодаря той симпатии, которой прониклась к нему вся Флоренция, как простонародная, так и аристократическая, он уже занял место между мной и Леонардо. Такое впечатление, что его мадонны заворожили флорентийцев, хотя меня они не очень убеждают, и причин тому немало. Но об этом я напишу в другой раз, когда улучу время.

В моем доме на улице Моцца частенько говорят о Рафаэле. Мне о нем то и дело напоминают мой отец и братья, даже если я не расположен о нем что-либо выслушивать. Дался им маркизанец. Всем им доставляет удовольствие посудачить о нем. Даже наша служанка расплывается в улыбке, едва заслышит его имя.

* * *

Вот уже несколько дней кряду Леонардо почти не покидает зал Большого совета во дворце Синьории: подготавливает стену, которую распишет батальными сценами по рисунку, выставленному в папском зале. Если верить тому, что вчера мне поведал один из его ближайших приближенных, Леонардо изобрел какой-то новый способ росписи, известный ему одному. Кажется, он собирается писать по стене, покрытой смесью канифоли, мела, цинковых белил и льняного масла. Взамен старого способа письма по сырой штукатурке он хочет использовать особую грунтовку. Затвердев, она позволяет работать без лишней спешки. Ведь применяемый до сих пор испытанный дедовский способ требует от живописца большой сноровки и умения, заставляя писать сразу же по слою сырой штукатурки, наносимой подручным на стену. А всем доподлинно известно, что Леонардо в работе медлителен. Вот отчего он и старается теперь так загрунтовать стену, чтобы расписывать ее без торопливости, в привычной для себя манере. Но коль скоро он отказался от водяного известкового раствора, поглощающего краски, его живопись уже не назовешь фресковой.

Готовить стену к росписи ему помогают некоторые его ученики, которых я хорошо знаю. Многие из них проявляют склонность к астрологии и увлекаются алхимией, от которой без ума их учитель. Среди них выделяется один шарлатан по имени Дзороастро да Перетола. Корчит из себя художника, а сам возится с гадами и бешеными псами, собирает коллекцию веревок, снятых с висельников, и прочую мерзость. Под стать этому разбитному парню и другие ученики Леонардо.

Если говорить о картонах, выставленных для всеобщего обозрения, то мне уже известно мнение всей Флоренции о моих рисунках. Начиная от гонфалоньера Содерини до плотника, который держит мастерскую неподалеку от моего дома, на улице Моцца. Зато мне неведомо, что думает о них Леонардо. Порою я склонен полагать, что к моей работе он относится точно так же, как и я к его. Однако он уже вплотную приступил к росписи, а я пока лишен такой возможности. Забот у меня полон рот: каменоломни, Каррара, контракты с владельцами барок на доставку мрамора в Рим. Всеми делами мне дозволено заниматься, кроме росписи фресками в зале дворца Синьории.

В свое время Леонардо гораздо раньше меня взялся за батальные рисунки, да и теперь может опередить меня в работе. Но я не теряю надежду поспеть к сроку и в новом предстоящем мне испытании. Чтобы не ударить в грязь лицом, приложу все старание и выкрою нужное для работы время. Я ни в чем не уступлю и вторым быть не желаю. Как уже было в случае с картонами, я и на сей раз верю, что флорентийцы смогут разом увидеть батальные сцены на обеих стенах зала Большого совета. А впрочем, я грежу, запамятовав обо всем остальном. Ведь мне еще предстоит обратить мраморные глыбы в скульптуры для монумента Юлию II. К тому же меня ждет "Святое семейство", обещанное Анджело Дони. Я часто спрашиваю самого себя: что толкнуло меня браться за подобный заказ от частного лица? Меня вовсе не прельщает мысль о том, чтобы мои творения становились достоянием отдельных лиц. Да я и не способен для такого рода работы. Во Флоренции уже нет отбоя от художников, превративших свои мастерские в лавки по продаже художественных поделок, где картины малюются на потребу любому вкусу. Достаточно назвать того же Рафаэля, чья мастерская процветает. По количеству производимых картин и работающих на него подмастерьев он всех переплюнул. С ним не идут ни в какое сравнение Креди, Боттичелли, Перуджино и другие мастера, о чьих именах я умолчу.

* * *

Джульяно да Сангалло пишет, чтобы я не слишком тянул с возвращением в Рим, где, как он считает, наши с ним дела идут не так, как должно было бы быть. "Здесь нам готовят какой-то неприятный сюрприз", - предупреждает Джульяно в письме. Что он хотел этим сказать? Неужели за время моей отлучки все планы рухнули и я лишился доверия папы Юлия? Я ценю Джульяно как серьезного человека, и вряд ли он написал это просто так, каприза ради. А что, если папа изменил свои намерения именно сейчас, когда весь мрамор вот-вот должен отбыть в Рим? Не заслужил я такой награды за те мытарства, которым с лета себя подвергаю. Может быть, мой друг принял за окончательное решение какую-нибудь фразу, высказанную папой Юлием в сердцах?

Говоря о всей заварившейся истории с монументом папе Юлию, в который раз стараюсь успокоить себя, цепляясь за всяческие предлоги и оправдания. Вот и сейчас в качестве утешения ухватился за предположение, что папа, возможно, был не в духе. Не исключено, что назавтра причиной всех бед станет злословие папских приближенных. Ума не приложу, что там могло стрястись? Пока мне ясно одно, что в любом деле, затеваемом с папой Юлием, нужно поторапливаться изо всех сил. А я уже затратил немало времени в каменоломнях и, возможно, даже хватил через край. Видимо, папа потерял всякое терпение. Вот еще одна легко объяснимая причина, которая мне кажется наиболее достоверной среди всех прочих.

А может быть, все мои страхи и опасения Джульяно порождены нашими неверными догадками? У страха глаза велики, особливо когда не знаешь, откуда тебе грозит опасность. Самое разумное - отбросить прочь сомнения, не идти на поводу изменчивых настроений и, засучив рукава, довести до конца отправку мрамора. Это сейчас единственная главная моя забота, лишающая покоя и сна. Но дело зависит не только от меня одного. К нему причастны многие: резчики, каменотесы, хозяева каменоломен. Я уж не говорю о моряках и владельцах барок, которые вскоре дадут о себе знать. Самому приходится руководить и следить за всем, вести ненужные споры и заводить тяжбу, а порою прибегать к крепкому словцу и даже угрозам.

Нередко спрашиваю самого себя: ваятель ли ты или надзиратель? В мое отсутствие все эти люди не знают, чем заняться, и способны причинить мне немало бед. У меня такое ощущение, что я по уши увяз в деле, которому не видно конца и края. Причем вся эта затея чревата опасностью для моей репутации честного человека. Кое-кто уже начинает подсчитывать деньги в моем кармане и поговаривать, что я-де получил изрядный куш от папского казначея и потратил здесь малую толику, прикарманив остальное. Не было бы таких разговоров, если бы я заранее оговорил все условия, прежде чем подписывать контракт на сооружение монумента. Прав был мой отец, когда писал из дома мне в Рим: "Подписывай контракт лишь тогда, когда будешь иметь мрамор в достатке. Не впутывайся в дела с каррарскими каменоломнями, иначе придется столкнуться с людьми, чей нрав тебе неведом". Помню, как отец приписал в конце письма: "Послушай меня хоть раз в жизни".

И все же я заблуждаюсь, признавая правоту отца. Как сейчас он бы заговорил, если бы я не занялся поисками добротного мрамора в Апуанских горах? Без меня никто не смог бы найти новые залежи. К тому же без меня никто не распорядился бы вырубать блоки различной формы и объема, дабы избежать лишнего веса и облегчить людям работу по погрузке и разгрузке мрамора. Мне удалось заполучить отборнейший мрамор без прожилок, являющихся предвестницами его недолговечности. Все глыбы уже обтесаны и готовы к отправке. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь мог проделать такую работу вместо меня. А потом, кто распоряжался бы полученными деньгами? Ведь нужно платить рабочим, давать задатки и производить прочие расчеты. Понадейся я на кого-нибудь, наверняка остался бы с носом. Мой родитель охоч давать советы. Но случаются такие обстоятельства, когда самый дельный совет может напортить делу. Если бы я устранился от всех этих муторных дел, моим интересам был бы нанесен непоправимый ущерб. Пишу сейчас так, словно все уже позади, хотя второй акт драмы должен вот-вот начаться. Но хватит на сегодня. Хоть несколько дней отдохну от мрачных мыслей до возвращения в горы.