Чтение онлайн

У нас с Леонардо немало сторонников, проповедующих, однако, резко противоположные взгляды на искусство. Они готовы порою устроить потасовку, отстаивая превосходство своих воззрений. Из-за маркизанца никто не полезет в драку, да в этом и нет никакого резона. Едва о нем заходит разговор, как два враждующих лагеря, куда входят мои сторонники и поклонники Леонардо, тут же приходят к единодушию. Что там говорить, искусство этого молодого человека примиряет страсти и просветляет души. Без тени колебания я приписываю ему одному столь редкостное свойство, хотя с трудом верю, что оно воплощает в себе высшее назначение искусства. Вот о чем мне хотелось сказать прежде всего.

Итак, я завел разговор о его мадоннах. Однако должен заметить, что маркизанец взялся и за портреты. Просто нет отбоя от флорентийских аристократов, желающих позировать ему, лишь бы заполучить маркизанца к себе в дом, словно он пришелец из иного мира, чудом объявившийся во Флоренции.

Меня поражает легкость, с какой он пишет. Одна за другой появляются из-под его кисти все новые картины, а он еще находит время, чтобы писать их где-то на стороне, то и дело отлучаясь из Флоренции. И что бы там ни было, он неизменно верен слову, вручая в срок работу заказчику. Правда, он прибегает к услугам многочисленных подмастерьев. А для чего же иного они надобны, если не для работы на потребу покупателям? Это второй вопрос, на котором мне хотелось бы остановиться. Но на сегодня хватит о нем.

* * *

Сколько раз Юлий II приказывал своим приближенным отписать мне и посоветовать вернуться в Рим. Устав меня ждать, он теперь обратился прямо к Синьории. Вся эта возня с моим возвращением к папскому двору, чему я решительно противлюсь, начинает меня тяготить. Папа неоднократно обещал, даже через посредство моего друга Джульяно, "простить" мне бегство из Рима, если я "немедленно" к нему возвращусь. Я же думаю, если он оставит меня в покое, это будет самое разумное с его стороны. У меня нет никакого намерения возвращаться, чтобы вновь страдать от подлости Браманте.

Ведь он и его приспешники растащили весь материал, собранный для монумента на площади св. Петра. А что предпринял Юлий II, чтобы помешать этому? Что он отвечает Браманте, когда тот выставляет меня человеком безответственным, на которого ни в чем нельзя положиться?

В отношении меня даже молчание папы я считаю вероломным. Он должен был бы закрыть рот "первому архитектору" и заставить его побольше думать о своих делах, а уж о моих собственных я как-нибудь сам побеспокоюсь. Он мог бы, в конце концов, не слушать его, что послужило бы хорошим уроком льстецу. Это наверняка подрезало бы ему крылья. Но папа никогда так не поступит. Он благоволит к этому лицемеру и наушнику, прожигателю жизни и вельможе. Папский двор и все кардиналы оказывают ему княжеские почести - ему, а не мне. Возможно, потому, что я всегда говорю только правду и не иду на сделки с совестью. Моя цель - служение искусству, и я неизменно ей верен, даже если это идет вразрез с интересами целой шайки рвачей и вредит их предводителю. Но не стоит об этом говорить: пока внакладе один лишь я.

Меня не покидает беспокойство. На днях гонфалоньер Содерини советовал мне покориться папской воле, иначе из-за меня мир всей республики может оказаться в опасности. Я ответил ему со всей прямотой, что никуда не двинусь из Флоренции, покуда не получу от него самого и от Ватикана все гарантии моей неприкосновенности и защиты моих интересов. Неужели меня вправду могут заставить вернуться в Рим? Нет, не верю.

Говорят, что горе ходит по пятам за всеми. Однако это, к счастью, не всегда так. Но есть люди, которые сами накликают на себя несчастья, а иные невзначай оказываются в беде. Мой родитель Лодовико считает, что я-де сам нарываюсь на неприятности и лезу на рожон. Но я с ним не согласен. Отцовы слова скорее бы подошли для Леонардо, с которым случилась непредвиденная беда: написанная им фреска в зале Большого совета целиком погибла. Не успев просохнуть и закрепиться, краска слоями отвалилась от стены. Таков печальный итог двухлетнего труда Леонардо - все пошло прахом.

Одержимый поисками нового, он изобрел особый способ настенной росписи и собственноручно уготовил погибель своему творению. Разве могла стена, покрытая смесью льняного масла, цинковых белил и мела, впитать и закрепить краски, разведенные на растительных маслах и травяных настоях?

Как ни крути, а один только известковый раствор способен схватить водяные краски и навечно закрепить их на стене. Эта техника завещана нам патриархом Джотто и другими мастерами, и вряд ли стоило отказываться от старого и испытанного не одним поколением флорентийских живописцев способа ради весьма сомнительного новшества.

В затее Леонардо я усматриваю гонор и ошибку, но не стану распространяться на сей счет. Каждый может ошибиться, даже когда глубоко уверен, что поступает правильно. Хочу, однако, отметить, что о неудаче, постигшей Леонардо, сейчас много толков во Флоренции и вся эта история стала притчей во языцех, которую каждый пересказывает - в зависимости от настроения - в комических или трагических тонах. Леонардо получил горький и унизительный урок, из-за чего старается теперь держаться подалее от обычных мест сборища художников. Он не выходит из дому, хотя Содерини не раз призывал его на этой неделе к себе во дворец. Гонфалоньер настаивает, чтобы он взялся за дело и написал сызнова битву при Ангьяри. Но Леонардо уже остыл, утратил веру и ничего определенного не обещал.

Мне известно, однако, что он обратился с просьбой к своим миланским друзьям, чтобы те уговорили французского наместника Карла д'Амбуаза востребовать его у нашей Синьории. Письмо такого рода от знаменитого французского маршала вынудило бы гонфалоньера отпустить Леонардо в Милан, что дало бы ему возможность выкрутиться из труднейшего положения, в каковом он оказался во Флоренции.

Однако еще неизвестно, кому из нас более не повезло. Я оказался в опале, и мне приходится иметь дело с Юлием II и его двором. А у Леонардо трения с Содерини и неприятности с деньгами, которые он должен вернуть Синьории, так как фреска не удалась. У каждого из нас свои причины быть недовольным жизнью. Однако случившееся с Леонардо в значительной мере охладило мой былой интерес к написанию битвы с пизанцами.

В моей мастерской несколько лет стояло изваяние мадонны, которое я на днях уступил двум флорентийским купцам. Возможно, они увезут скульптуру во Францию или Фландрию. Я изваял ее по собственному усмотрению сразу же по возвращении домой из Рима, где завершил работу над "Пьета". И на это произведение меня вдохновило воспоминание о моей матери. Обе мадонны во многом схожи, как юные сестры, и представляют собой вариант одного и того же образа. Июнь 1506 года.

* * *

Сегодня ко мне в мастерскую заходил Анджело Дони, чтобы взглянуть на "Святое семейство", которое почти закончено. Я не очень был рад его приходу, тем паче что он может сравнивать мою работу с двумя портретами, написанными для него Рафаэлем. Мне пришлось быть в несвойственном для меня положении "защищающегося" и отстаивать картину от неуместных замечаний, звучавших порою оскорбительно. Я вложил собственный труд и не намерен выслушивать нарекания. Никто не вправе меня критиковать. В искусстве я воплощаю собственные идеи, и вкусы частных граждан меня не интересуют, о чем я нынче дал понять Анджело Дони. Посмотрим все же, что его не устраивает. Постараюсь изложить все по порядку.

Прежде всего, Дони нашел, что "обнаженные руки" богоматери выглядят на картине вызывающе. Считая себя знатоком в таких вопросах, говорил он со знанием дела и заявил, что во всей Флоренции не сыщется богоматери, изображенной с обнаженными руками. Но более всего его поразила фигура св. Иосифа, которая нисколько не похожа на "старца, задумчиво опирающегося на клюку", что, по мнению Дони, явно противоречит сложившемуся традиционному представлению о святом. По правде говоря, он у меня играет второстепенную роль и почти упрятан за спину богоматери. В довершение ко всему я усадил богоматерь между ног стоящего старца, что, оказывается, может быть превратно понято. Подобное решение показалось Дони излишне смелым и может "вызвать скандал". Ему хотелось бы видеть ковер или лужайку, поросшую цветами и травами, на которой расположилось бы все семейство.

Дони считает, что мне следовало бы проявить большее "уважение" к избранной теме, а я, мол, действовал "крайне независимо" и вопреки тому, как обычно сюжет "святого семейства" трактуется в живописи.

Как я сказал вначале, мне пришлось решительным образом отстаивать свою работу. Но когда мне было сказано, что Рафаэль вел себя иначе, создавая свое "Святое семейство *" для Каниджани, у меня опустились руки.

* ... создавая "Святое семейство" для Каниджани - находится в Старой пинакотеке, Мюнхен (ок. 1505).