Чтение онлайн

Тем не менее первой реакцией было дикое ликование. Этот народ, в сокровенную, глубоко скрытую и едва видимую суть которого я неизбежно верю, приближается к крупномасштабной и спасительной операции, которая освободит его от отвратительных стай и научит его, пусть через невыразимые страдания, верить в других богов, кроме нечестивой немецкой троицы Круппа, Рёхлинга и Фольксемпфенгера [158] .

Сатана, овладевший им, в своей чудовищной самонадеянности завел его в силки, и он никогда не сможет освободиться из них. Таков вывод, и он заставляет ликовать мое сердце. Я ненавижу тебя… Я ненавижу тебя во сне и наяву, я ненавижу тебя как губителя душ, я ненавижу тебя как губителя жизни, я ненавижу тебя как заклятого врага человеческого смеха… и смертельного врага Бога я ненавижу в тебе.

В каждой речи ты издеваешься над духом, которому заткнул рот, и забываешь, что одна мысль… во всех страданиях пульсирующая мысль может оказать более смертоносное действие, чем все твои пыточные приспособления… Ты угрожаешь каждому противнику смертью, но ты забываешь, что наша ненависть проникает в твою кровь, как смертельный яд, и что мы умрем, радуясь, если только сможем увлечь тебя за собой через нашу ненависть. Пусть жизнь исполнит это желание, пусть она погибнет, достигнув этой цели. В глубине души лю-дей, которых ты сегодня атакуешь, родились слова, и я записываю их в этот час, ибо они относятся к тебе так же, как и к нам: если они изгонят Бога с земли, мы, подземные люди, будем петь скорбную песнь Богу, который есть радость…

На днях, проезжая мимо маленькой перевалочной станции в Гархинге в Верхней Баварии, я увидел первый транспорт с русскими пленными…

То есть я их не видел, а только почувствовал. Из запертых товарных вагонов стоящего на подъездном пути состава летний ветер доносил зловонный запах мочи и человеческих экскрементов, и, приближаясь, я заметил соответствующие следы, стекающие из вагонов через щели и трещины в настиле на железнодорожное полотно.

— Они набиты там, как скот.

Ополченец, который рассказал мне об этом, не был согласен с таким обращением с беззащитны-ми людьми — он выглядел действительно возмущенным.

— В лагерях их оставляют голодать до такой степени, что они вырывают траву из земли и проглатывают ее.

По соседству произошло следующее. Сын, эмигрировавший много лет назад из Америки, после богатой приключениями одиссеи возвращается домой к бедной и вполне респектабельной семейной паре, дает своим родителям, которые рады ему, несколько стодолларовых купюр и после роскошного приветственного обеда ложится спать. Ночью, пока он спит, родители долго сидят вместе, затем, после глубоких раздумий, мать берет длинный кухонный нож и, глядя на красивые деньги, перерезает горло ничего не подозревающему сыну. Хорошие и честные люди в общем-то. Если развивать мою старую гипотезу, то за всеми зверствами и беспрецедентным отрывом в общем-то хорошего народа от всякой морали стоит космический процесс, гигантский психоз и освобождение связанной орды демонов — если я выскажу эту гипотезу, меня засмеют, обругают фантазером и сошлются на физиологическое одичание, которое можно наблюдать на каждой войне. Посмотрим, не докажет ли последующая историография, пусть и спустя многие десятилетия, мою правоту.

И поэтому кажется, что смерть оставшихся хороших людей тоже относится к этой симптоматике… будто умирание происходит по плану, в жутком систематическом порядке. Клеменс фон Франкенштейн зимой, когда на несколько дней собирался приехать ко мне, заболел сильным гриппом, который сначала считался только гриппом, но потом, поскольку он не поддавался лечению, потребовалась клиническая терапия. Недавно, навещая его, я был потрясен ужасной переменой в истощенном лице — сегодня знакомый врач прислал мне копию мюнхенского клинического еженедельника, в котором я нашел прецеденты рака легких. Первый случай, описанный в довольно неловкой неосторожности от имени Кле, касается его, доброго, чистого… который по поведению и нраву всегда казался мне последним немецким дворянином! Но, как будто судьба и правда хотела отнять у меня всех друзей, будто растущее одиночество тоже относится к мукам времени, в тот же день до меня дошла весть о тяжелой болезни, поразившей кузена Кле, графа Эрвейна Шёнборна. Владелец огромного поместья Визенхайд, внук старого рейхсканцлера Гогенлоэ [159] , человек истинно гуманистического духа, променял обычную карьеру юриста и дипломата на медицинское образование и основательную подготовку хирурга — после завтрака в роскошной комнате, обои которой были созданы Рафаэлем, богатый хозяин поместья обычно отрывался от своих гостей, чтобы на легком мотоцикле отправиться к своим пациентам, которых, разумеется, лечил бесплатно. Теперь кажется, что даже он, великий ученый и филантроп, был сведен с ума многолетним переутомлением. Мы были… Франкенштейн, он и я, компанией друзей, связанных между собой многими спортивными и личными переживаниями, но прежде всего нашим общим отношением и надеждой на светлые времена. При мысли о том, что придется потерять и его, кому обещал повлиять на будущее страны, я содрогаюсь. В зале темнеет свет, сцена пустеет, и из ее невидимых подсобных помещений на меня дует ледяной ветер. Только призраки остаются сидеть в партере, и в смертельном одиночестве, на глазах у орды троглодитов пьеса должна будет завершиться.

Берлин, который я недавно посетил, конечно, далек от такой меланхолии! Берлин, заведенный водоворотом побед, звучащих уверенно и громко, как в самые благополучные дни вильгельмизма, толкает среди своих товары покоренного герром Гитлером мира… довольно хорошо завтракает в укромных уголках, предназначенных для полубогов режима, и пребывает в душевном состоянии человека, у которого, так сказать, день рождения каждый день. В нелегальном ресторане, где много лет назад я наслаждался суетой прусской молодой аристократии, встречаю фрау фон К., которая в девичестве была моей партнершей по танцам, а теперь пришла на встречу в формате столового дубового буфета, с чудовищным двухпудовым бюстом и довольной физиономией, которую часто можно встретить у дам ее круга, как только они перешагнут черту сорокалетия. И вот она, сильфида прошлых лет, ставит прямо перед моим носом в качестве Hors d’oeuvre [160] , так сказать, несколько великолепных бронзовых подсвечников, которые достает из своей сумочки и которые, согласно представленному сертификату, когда-то украшали письменный стол великого Наполеона в давно сгоревшем Сен-Клу…

Украдено, изъято… это война, что вы хотите?

Когда я отказываюсь от еды, на вид отравленной, со ссылкой на мои скромные средства, мне читают популярную экономическую лекцию о готовности банков давать кредиты, об автоматическом обесценивании валюты и об экономической ситуации, которой отец двоих детей непременно должен воспользоваться. За подсвечниками следует предложение французского коньяка, парижского нижнего белья и, наконец, даже пары силихем-терьеров, которых ее знакомая «завела» на ферме под Ренном и которых, конечно, не таскают с собой, как подсвечники в саквояже. Но когда все эти соблазны меня не затронули, атмосфера стала ледяной, и мадам, сочтя меня идиотом, удалилась, ее метровые ягодицы оставляли за собой невидимый след глубокого презрения.

Пауль Виглер, кстати, последний человек из эпохи Ульштейна [161] , оставшийся в издательстве на Кохштрассе, рассказывает мне о старом портье этого дома, который по каким-то подпольным каналам до сих пор переписывается со своими бывшими хозяевами, эмигрировавшими в Нью-Йорк, и недавно получил от одного из них известие, что он, бывший мультимиллионер, теперь, на старости лет, узнал голод. Я не встречал никого из этих высокомерных братьев Ульштейн, я мог только наблюдать тут и там их трудолюбие и пуританские принципы. И вот теперь они голодают. А тем временем в Берлине, с номерами телефонов, картотеками и конторщицами… и это реальность, а не легенда… есть рейхсбюро экономической морали.

Свое почтение по этому случаю я выражаю принцессе, жене Фридриха Леопольда, близкой родственнице родителей моей жены, сестре покойной германской императрицы, свояченице императора, скончавшегося, так сказать, «вдали от общественности», и невестке принца Фридриха Карла, который когда-то командовал при Марс-Ла-Туре. Старая дама, несмотря на свои восемьдесят лет, все еще очень свежая и подтянутая, ничем не напоминает свою императорскую сестру: беспристрастная, замечательно сохранившаяся, пользуется велосипедом, когда из Глиенике навещает моих родственников, живущих в Штраусберге, таким образом она путешествует по огромному городу от западного полюса до восточного и нисколько не отрицает крити-ки, с которой вспоминает своего императорского зятя и его двор. Конечно, от того великолепия, которым свекор наделил Глинике, до нее дошли лишь скудные остатки. Бoльшая часть дворца была продана компании Кемпински, а основная часть ее состояния растаяла поистине трагическим образом. Поскольку один из трех ее сыновей был убит в первые дни войны, а со вторым произошел несчастный случай на конном турнире, жизнь оставила ей только третьего, который по этой причине стал вдвойне близок сердцу матери но, в силу несчастного характера, стал источником страданий. Нацисты, обладающие хорошим нюхом на подобные возможности, используют странные наклонности принца, которого арестовали очень скоро после прихода к власти, для шантажа матери: если принца сажают в тюрьму, со старой дамы берут соответствующий выкуп; если он выходит на свободу, то через несколько недель его снова арестовывают. После этого игра может начаться заново. Герр Геринг, к которому она недавно пришла на прием, продержал ее в ожидании два часа в секретарской между сидящими вокруг машинистками и громилами из СС. Через два часа появляется он, капитан королевской прусской пехоты (в отставке), самопровозглашенный маршал… появляется с обязательной сигарой в пасти и руками в карманах и приветствует невестку победителя Меца словами: «Что вы желаете?». Так же и с герром Герингом, который, как поборник современного «enrichissez-vous» [162] , является идеалом и тихой надеждой всех немецких буржуа. — Мы много говорим о покойном кайзере, которому старая принцесса, однако, не может забыть реакцию на смерть старшего сына: Вильгельм II ответил тогда на это событие телеграммой, адресованной скорбящим родителям, весь текст которой гласил: «Noblesse oblige» [163] . Признaюсь, что сегодня, когда вся вина, казалось бы, искуплена ссылкой в Дорн, я думаю о брошенном и забытом покойнике гораздо мягче. Я видел его только «на службе», когда, недовольный некоторыми военными моментами, он кричал громче и тряс пухлой короткопалой рукой более оживленно, чем подобает королю, — орден Гогенцоллернов, который мне сулили, учитывая мою монархическую позицию, к счастью, тут же превратился в дорнское полено [164] , когда стало известно, что я служу дому Виттельсбахов, а не дому Пруссии.

Если я могу сказать об усопшем больше, чем средний немец, то это связано с тесными связями моего социального класса с двором — со старыми господами, которые, будучи депутатами и держателями придворных должностей, были в курсе всех внутренних дел и затем передавали их на мазурских охотничьих обедах. Таким образом, скандалы вокруг Круппа и кружка Эйленбурга [165] стали известны на пять лет раньше, чем прессе, и я помню, что столкнулся с поистине гамлетовским эпизодом, происходившим за кулисами империи уже в 1896 или 1897 году. Мой дядя Марсель, служивший в немецком посольстве в Петербурге, во время своих деловых поездок между Берлином и Петербургом любил использовать родительский дом в качестве места отдыха, и в результате мы узнавали все берлинские подробности, отраженные в петербургских придворных сплетнях, в кратчайшие сроки. Так, я помню один июльский день, когда после завтрака удалился в кабинет отца, чтобы почитать газету, а два пожилых господина, мой дядя и мой отец, остались сидеть за столом в столовой по соседству. В это время, скажу заранее, в газетах только что появилось сообщение о несчастном случае, когда кайзер, путешествовавший по северу, во время прогулки по палубе «Гогенцоллерна» был слегка, но весьма болезненно ранен в глаз ударившим сверху оторвавшимся от мачты квадратным парусом: несчастный вахтенный, виновник происшествия лейтенант фон Ханке, погиб в результате несчастного случая во время выхода на берег через несколько дней после этой лилипутской катастрофы и был найден вместе со своим велосипедом в норвежском водопаде.

Но теперь я узнал то, о чем не писали в газетах и что произошло, так сказать, за кулисами. Это был золотой сезон велоспорта, а лейтенант фон Ханке был страстным велосипедистом — кайзер, который несколько раз заставал его на палубе с велосипедом и который ненавидел новый вид спорта, отправил его за это под домашний арест и с тех пор сохранил определенную антипатию к молодому человеку. Но именно этому несчастному пришлось стоять на вахте, когда проклятый квадратный парус, конечно не по его вине, оторвался и одним из концов каната чуть не выбил глаз монарху, мирно прогуливавшемуся по палубе…