Чтение онлайн

— Как же это, фрау Геббельс, я постоянно вижу в пользовании вашего мужа три служебных автомобиля, а ведь он имеет право только на два?

Примерно так. И все они такие. Метят в революционеры, а де-факто — мелкая грязная буржуазия, которая не может избавиться от свежих воспоминаний о собачьем ошейнике и которая к концу обеда при догорающих свечах садится за стол изгнанных господ.

Возвращаясь домой, слышу новую историю о скандале, который тревожит общественность. В пер-вый год своего правления, настойчиво продолжая линию 1789 года, нацисты провозгласили дуэль как естественное право каждого — они с большим шумом возвели ее в ранг утвержденного государством метода действий для всех сословий, то есть в будущем разногласия между хозяином и слугой по поводу плохо начищенной обуви решались бы пистолетом. Но теперь этот бумеранг, патетически брошенный в воздух, полетел обратно в лица метателей, и первая же дуэль, проведенная согласно этим условиям, унесла из жизни одного из них, и, согласно старому обычаю, не самого худшего. Господин Роланд Штранк [85] был, по крайней мере, одним из тех немногочисленных журналистов, который превзошел обычный уровень диковатого заучки, — насколько я знаю, он был порядочным человеком, обладающим определенным багажом знаний. В один прекрасный день Штранк обнаруживает, что его товарищ по партии, в духе партийной программы сексуально распущенный молодой парень, завел роман с его дочерью. Он вызывает соблазнителя на дуэль и погибает в этой первой показательной дуэли, состоявшейся при новом режиме. И сразу отменяется то, что еще вчера было провозглашено с такой помпой и что возникло, вероятно, из Геринговой любви к романтике. За простой вызов на дуэль впредь будет грозить каторжная тюрьма, и опасность принимать секунданта от шофера из-за плохо вымытой машины теперь была устранена. С Клеменсом фон Франкенштейном, которого долгая жизнь в скитаниях превратила в скептика, у меня возник принципиальный спор на эту тему. Я только что прочитал роман Борден «Иск за клевету», в котором два английских кавалерийских офицера разрешают спор, возникший в карточной игре баккара, сначала боксом, а затем в суде, при этом их не увольняют, и эта великая писательница по имени Мэри Борден даже представить себе не может европейца, которому поведение таких главных героев показалось бы абсурдным. Я ни в коем случае не являюсь защитником всем известных чудных студенческих балов, но не могу закрыть глаза на то, что с 1918 года, момента официальной отмены дуэли, в Германии наступил полный большевизм чести, и хорошая репутация человека со времен нацистов стала добычей для любого клеветника, которому теперь не нужно бояться серьезных последствий. И не возражайте мне, напоминая, что обычно погибает не тот. Говорить так — все равно что безответственно переоценивать жизнь, к тому же, когда оскорбительный процесс, затрагивающий честь и личную жизнь, вскрывает все внутренние противоречия семьи и жизни, дуэль является гораздо более гуманным способом уладить дело, чем последующая огласка в прессе и наказание шпицрутенами на глазах у черни. Enfin: последние тридцать лет мы наблюдаем немыслимый развал европейских общественных форм, и следует быть осторожными, чтобы не скатиться ниже.

По дороге домой я проезжаю через Мюнхен, которого по возможности избегаю с тех пор, как его заняли пруссаки, — город, когда-то такой веселый и элегантный! Окраины, нетронутые пастбища которых еще вчера в своем буколическом спокойствии представляли собой нечто уникальное в Германии, разорены гравийными отсыпками, вырубкой лесов, промышленными подъездными путями и чудовищными заводами, которые Генеральный штаб в своем варварском непонимании невосполнимого теперь привел и сюда. Нет, я не узнаю? его, этот окрыляющий веселый город молодости и радости, который никогда не был по-настоящему большим, а всегда лишь пригородом полных воздуха и света крестьянских земель. На Людвигштрассе, мимо фасадов флорентийских дворцов, эти широкобедрые женщины, жены наводнивших Баварию прусских функционеров, теперь толкают коляски со своим визжащим выводком, повсюду в коридорах отелей перед дверями стоят отвратительные ботфорты повышенных до «офицеров» фельдфебельских морд. В фойе придворного театра, который за три года, со времени увольнения Франкенштейна, выродился до уровня балагана, толпятся эти блондинистые коровы из Союза немецких девушек, отели заняты женами директоров северогерманских заводов, которые, к ужасу швейцаров, устраивают здесь незаконные свидания с какими-то партийными гангстерами. Нет, я не хочу больше видеть этот разоренный прусским варварством город до наступления долгожданного дня его воскресения. В Хофгартене, кстати, в уникальной уединенности которого этот герр Гитлер хочет построить «самую большую оперу в мире», убрав аркады и фрески Ротманна, мне показывают художника Циглера [86] , которому герр Гитлер доверил очистить немецкую живопись от всего декаданса и который сейчас является чем-то вроде начальника всех художников; человек без затылка, которому, кстати, в профессиональных кругах дали прозвище «мастер женских лобковых волос» из-за его любви к подобным изображениям.

Вот так и с Мюнхеном. Реакция на систематически проводимое опрусачивание города, кстати, произвела эффект, который считался бы невозможным еще тридцать лет назад, в незабвенные времена старого регента. Пригороды Хайдхаузен и Гизинг, уютными уголками и тенистыми дорожками напоминающие Уайтчепел, с некоторых пор стали небезопасными из-за банды, называющей себя «Красный якорь», которая, вербуя подростков, начала терроризировать всех в партийной униформе. Если вы не говорите на северных диалектах немецкого, запрещенных в этих районах города, вы можете спокойно пройти через Гизинг в прогулочном пальто на меху и цилиндре и вас никто не побеспокоит — «Красный якорь» трогает людей только в партийной униформе, и особенно из СС. Безобидным хулиганством его деятельность считать нельзя, поскольку, как говорят, на его совести несколько убийств, и гибель эсэсовцев, чьи тела извлекали из Изара, полиция связывает с деятельностью этого почетного братства. Удивительно, что вся банда набирается из гитлеровской молодежи, которая де-факто является антинацистами, а отправившись на службу, молодые люди играют двойную роль. Но самое невероятное, что главой организации якобы является адвокат из Мюнхена, и это обстоятельство роднит ситуацию с подпольным миром в Чикаго. И это в нашем веселом, в общем-то добродушном городе, которым всего два с половиной десятилетия назад правил благородный патриарх — старый регент! Действительно, в Германии дьявол сорвался с цепи — увы, мы теперь не знаем, как вернуть его обратно.

Вот и Австрия.

Мы предвидели это уже нескольких недель и, конечно, понимали, что означают все эти угрозы и инсценированные беспорядки… весь этот жалкий театр, с помощью которого они пытаются устроить повод для вмешательства. И вот теперь по всем улицам под командованием взбудораженных эсэсовских молодчиков катятся колонны танков и артиллерии, а в моей деревне, словно борьба идет не на жизнь, а на смерть, тупицы-подростки из гитлеровской шайки изображают из себя героев, записываясь добровольцами в войска, будто речь идет о борьбе с великой европейской державой, а не крошечным государством с семью миллионами жителей. Я не могу не думать, что в этой всеобщей жестокости, в этом злорадстве по поводу участи венских государственных мужей, в этой всеобщей жажде насилия и издевательств есть нечто недостойное, чего я глубоко стыжусь…

Австрия, вечно оскорбляемая бедная Австрия, вся вина которой заключалась, наверное, в том, что вопреки притязаниям Великой Пруссии на власть она до конца сохранила последнее воспоминание о древней Священной империи немцев.

В Зальцбурге, который я посещаю в эти дни, толпятся вокруг со своими грудастыми женщинами эти берлинские картофельные лица, скупают все базары, сгребают за гроши по еще существующей стоимости шиллинга все, что уже исчезло в самой Германии… ведут себя в тихом аристократическом городе, как орда лакеев, которые в отсутствие правителей открывают найденными ключами винный погреб и устраивают оргии со своими женщинами…

Вот примерно так. Рои берлинок из Союза немецких девушек, направленных сюда ad hoc [88] , с ликованием встречают проносящиеся по старым переулкам танковые колонны и в следующем номере «Берлинской иллюстрированной газеты» все увидят, как «местное население устраивает немецким освободителям бурную овацию»… мы знаем режиссерское мастерство этого хромого продавца пиломатериалов по имени Геббельс. Шушниг [89] , я слышал, будет содержаться в самой плохой тюрьме и подвергаться жестокому обращению, повсюду насмехаются над судьбой людей, которые совершили немыслимую ошибку, оставшись на своем посту до конца, а поскольку не обошлсь и без всеобщего опьянения поэтов… их поэтов… то в какой-то тайно напечатанной юбилейной брошюре господин Бруно Брем [90] , этот жалкий предатель своего главнокомандующего, публикует гимн Гитлеру, которого он прославляет как объединителя германского рейха. Верх наглости, что северогерманская пресса осмеливается говорить о «возвращении Австрии в рейх», будто Пруссия имеет законное право считаться преемницей великой империи Штауфенов и Габсбургов… словно выскочка-свинопас, который женится на последней дочери древнего обедневшего рода, а потом заявляет, что является исконным носителем герба и семейной традиции.

Я говорю со своим кузеном Л., которыи, являясь генерал-маиором, участвует в этом политическом ограблении, и не может поверить, что мои глаза не блестят от восторга. Я спрашиваю его, неужели он считает, что такой выдающийся человек, как старший Мольтке [91] , немедленно бы подал в отставку, если бы ему приказали начать вторжение. Отвратительно и непонятно, почему прусские офицеры, представители великих и знаменитых родов, не чувствуют позора в роли, которую их здесь заставляют играть, и именно это стертое чувство чести, этот этический дефект, это безбожное отрицание каких-либо границ между справедливым и несправедливым, заставляет меня верить в окончательное и позорное падение немецкого духа.

Между тем приходится слышать жуткие рассказы об австрийских офицерах, обративших оружие против себя, о войсковой части Брегенца, которая вела безнадежную борьбу, чтобы защититься от захватчика, о простых солдатах старого Зальцбургского полка Райнера, которые не могли перенести позор родины и в отчаянии бросались из окон бараков Зальцбургской крепости. Почему же этот неудачник Шушниг не застрелился и почему он не сделал последней попытки эхом своих выстрелов пробудить окружение от непонятной летаргии? Вокруг Англия и Франция пожимают плечами на это мерзкое изнасилование маленького государства, никто вовремя не схватит виновника за воротник, и, кажется, все хотят подождать, пока большая кобра выползет из змеиного яйца, которое сегодня еще можно раздавить. Но я знаю, что наступит день, когда Англии напомнят об этой политике трусливой пассивности. Вина, возложенная на себя этим трусливым наблюдением, немыслима, и однажды это будет предъявлено Лондону. Позволяя первому крупному нарушению мира остаться безнаказанным, мы делаем нарушителя еще более сильным, чем есть, а делая его еще более сильным, мы одновременно делаем себя, его последних противников внутри Германии, еще более беззащитными и бессильными: неужели мы и все те, кто думает так же, как мы, должны бежать на пулеметы Гитлера, который, в силу вялости других правительств, теперь получит и австрийское оружие? Я сейчас задаю этот вопрос и вижу, что наступит день, когда после неизбежной Второй мировой войны я задам его во второй раз. Если бы Англия и Франция пять лет назад, во время так называемого захвата власти, достали меч — это было бы равносильно полицейской операции по захвату банды преступников. Что же они предприняли? Они стояли в стороне и сделали невозможным любое внутригерманское сопротивление. Что они делают сейчас? Они наблюдают, думают, как выйти из положения, как не раздражить герра Гитлера и тем самым сделать сопротивление еще более невозможным. Для вас будет приемлемым многое — наказание тех, кто помог случиться этому злополучному январскому дню в результате подлого политического смещения, наказание промышленных и военных влиятельных лиц. Одно для вас будет невозможно: сделать весь народ, сопротивление которого вы сломили политической летаргией, полностью ответственным за этот режим, которому вы сами — да, вы — позволили окрепнуть, и однажды потребовать от безоружного народа того, что вы, как хозяева сильной армии и самой сильной армады в мире, не смеете; придет день, когда вы почувствуете отпор и услышите упрек.

Пока я пишу, над моим домом с сильным грохотом пролетает огромная бомбардировочная эскадрилья — целый час она ревет, будто против нее выступила мировая держава. Я — немец, эту страну, в которой живу, я принимаю всем своим сердцем. Стоит вытащить меня со всеми корнями из этой земли, и я засохну… я дрожу за каждое дерево, за каждый лес, который исчезает, за каждую тихую долину, которая оскверняется, за каждую реку, которой угрожают эти промышленные пираты, истинные хозяева страны…

Я знаю, что эта земля — живое бьющееся сердце мира, я буду верить в это биение, несмотря на все наслоения крови и грязи. Но я знаю, что то, что грохочет и гремит там, наверху, — это отрицание справедливости и закона, веры и всего того, что делает жизнь достойной жизни… я верю, что это карикатура на Германию, которую разыгрывает сорвавшаяся с цепи злая обезьяна.

Вас там, наверху, я ненавижу, наяву и во сне, я буду ненавидеть и проклинать вас в час моей смерти, я буду ненавидеть и проклинать вас даже из могилы, и вашим детям и детям ваших детей придется нести мое проклятие. У меня нет другого оружия против вас, кроме проклятия, я знаю, что оно иссушит мое сердце, я не знаю, переживу ли я вашу гибель…..

Но я хорошо знаю, что нужно ненавидеть эту Германию всем сердцем, если ее действительно любишь, и лучше я десять раз умру, чем увижу ваш триумф. Я вздрагиваю, записывая это. Скоро Пасха, и как будто в насмешку именно в этот час по радио звучит заключительный хор «Страстей по Матфею»…

«Спокойно, сладко спи…»

Германия, моя Германия… да, этот хор когда-то был нами.

А теперь?

Наверху по-прежнему белые негры управляют своими тупыми машинами, летящими к насилию и злу, разрушая торжественную тишину весеннего дня. Я плачу. Но, наверное, больше от гнева и стыда, чем от печали…

Боксер Шмелинг проиграл в Нью-Йорке.

И я, наверное, как того требует его величество сброд, должен верить в поражение Германии, потому что высокооплачиваемый мальчик-мясник, которого в Нью-Йорке избивает другой высокооплачиваемый мальчик-мясник, имеет ту же национальность, что и я! Тем временем мы сидим вчетвером и ждем исхода этого поединка до рассвета теплой летней ночи и, когда в течение нескольких мгновений разворачивается драма, разражаемся безудержным смехом. Дорогие соотечественники, вы застанете те времена, когда научитесь верить в других богов, кроме парочки киношлюх и боксеров победителей.