Чтение онлайн

Я замечаю в одно такое счастливое летнее утро, оглядывая свои поля, три странные фигуры, совершенно непохожие на местные, которые работают на моей земле со всевозможными измерительными приборами, при моем появлении они не приветствуют меня, а когда их спрашивают, называют себя представителями берлинского завода «Сименс», который собирается построить здесь электростанцию, принадлежащую крупнейшему концерну Геринга…

Без дальнейших вопросов ко мне, без моего согласия, без уведомления и попытки соблюсти хотя бы приличия. Мой вопрос о том, что сделает завод «Сименс», если я однажды захочу без спроса бурить на их территории, приводит к оживленному диалогу, и поскольку я хотел бы ознакомить этих берлинских господ с основными понятиями приличия и хороших манер, к которым здесь привыкли, я вызываю своих людей brevi manu [92] и прошу забрать и запереть инструменты господ.

Это приводит к громкой брани и всевозможным угрозам, и действительно, мягко сетуя на мою яростную защиту, на следующий день в моем доме появляется заместитель уездного чиновника и объявляет о визите комиссии на следующий день. И она появляется в составе пяти баварских государственных служащих и австрийского инженера со свастикой на лацкане сюртука, и я узнаю о проекте, в котором вся эта священная долина реки должна быть разорена, моя древняя усадьба, относящаяся к ранней готике, снесена, а площадь в 400 гектаров затоплена.

И это для того, чтобы произвести целых четыре тысячи лошадиных сил, то есть энергетическую мощность одного бомбардировщика, в стране, которая при каждом удобном случае заявляет о своих преференциях аграриям и в ряду золотых изречений имеет фразу «Германия будет крестьянской империей или ее не будет». Я понимаю с первых же слов, что речь идет не столько о четырех тысячах лошадиных сил, сколько о проекте, в котором эта северогерманская промышленность, предчувствуя приближение войны и связанное с ней обесценивание денег, за счет скромного счастья и скромного крестьянского процветания превратит свои обесцененные бумажные деньги в материальные ценности и отнимет эти ценности у крестьян — ссылаясь всегда на «интересы общества» и на ту жестокую верховную власть, которую после исчезновения немецких династий и старых сословий присваивают себе эти промышленные бароны-головорезы.

Я думаю о тишине этой несравненной речной долины, о восемнадцати поколениях, которым эта ферма давала кров и пропитание, я не вижу причин делать тайны из своего возмущения…

Под благожелательные улыбки баварских чиновников, которые спокойно принимают мою сторону, завязывается резкая полемика с каринтийским инженером, стигматизированным гитлеровским энтузиазмом. Все заканчивается тем, что я спрашиваю его, когда он говорит о «принципе равенства», о текущей рыночной стоимости этого всего, а когда он начинает говорить об экспроприации, я объясняю ему, что, возможно, когда-нибудь мне придется покинуть этот дом, но что он уж точно покинет его раньше меня — на носилках и в горизонтальном положении, ногами вперед.

Похоже, в Германии от такого языка уже давно отвыкли, и он теряет дар речи от ярости. Поскольку не знает, нет ли у меня в кармане пистолета наготове, и ерзает на своем стуле от неуверенности и страха, то быстро объясняет мне, пока чиновники смотрят на меня как на чудака, что все это может занять годы. На этом комиссия откланялась.

Несколько дней спустя, в Мюнхене, я узнаю кое-что о предыстории этой ситуации. Мой источник в отделе водного строительства Министерства внутренних дел объясняет, что существовал другой проект, который мог бы пощадить всю долину реки при той же выработке энергии… но тот проект был отменен, потому что Арно Фишер, глава департамента и изобретатель подводных турбин, хотел использовать подводные турбины на благо своего кармана, и что именно этому глубокоуважаемому карману и подводным турбинам будет принесена в жертву вся долина. За ним стоят мощные баварские азотные заводы, которые уже давно в ночную смену производят взрывчатку, а за ними — могущественный герр Геринг, который еще несколько лет назад давал одну за другой присягу в суде о признании себя должником, а теперь возвышается до положения Господина и Владыки судеб древних крестьянских родов.

Что ж. Мой источник утверждает, что в Германии больше нет ни одного дома, который был бы защищен от подобных мошенников. Посмотрим, месье, посмотрим. Уж лучше взорвали бы и меня, и мое имение, и всю Германию, чем передали им…

Возвращаясь домой из Берлина, который из-за продолжающегося чешского кризиса [93] кажется нервным и каким-то неухоженным, я вижу в Верхнем Пфальце из окна спального вагона направляющиеся к границе бесконечные воинские эшелоны, груженные артиллерией и фургонами. Германия, то есть молодое поколение, выросшее после мировой войны в соответствии с принципами разбойничества с большой дороги, находится сегодня в очень странном состоянии, рассматривая волю этого так называемого фюрера как некий космический закон, а всех оппонентов, даже тех, кто находится за пределами границ рейха, как преступников. Конечно, конечно, речь идет ведь о каком-то чужом государстве и о каких-то пресловутых договорах, но фюрер так хочет…

Вот так. Если Англия наконец возьмет себя в руки и скажет «нет», то и фюрер, опьяненный успехом политических грабежей и начинающий чувствовать себя центром вселенной, в тот момент, когда наконец не добьется своего, исчезнет с политической сцены.

Конечно, все говорит о том, что и на этот раз Англия струсит — точно так же, как она бездеятельно взирала на вторжение в Австрию и этим укрепила позиции Гитлера. Что ж, пока нам, не самым плохим немцам, придется надеяться на войну как на избавление от нашествия паразитов. Я долго обсуждаю это с Пфл., который не понимает моих чувств. Конечно, Пфл. — экономист, а моя старая теория заключается в том, что реальная сущность национализма — экономическая. Все еще зависит от того, признает ли человек, пришедший к власти путем мошенничества, шантажа и обмана, этот режим своим законным правительством или, как я с 30 января 1933 года, видит в нем олицетворение преступления и отрицает легитимность нынешнего государственного строя. Разве я должен злиться на полицию, которая явилась спасать меня и выбивает тараном дверь моего дома, когда на меня нападает орда грабителей, затыкает рот мне и издевается?

А пока выборы, которые должны были узаконить или дезавуировать действия Гитлера в Австрии, были сфальсифицированы самым позорным образом, как я теперь смог убедиться. Я и четверо взрослых в моем доме, конечно, голосовали «против», мне знакомы по крайней мере двадцать других надежных людей в деревне, которые сделали то же самое — тем не менее в официальном результате деревня единогласно «одобрила политику фюрера», без единого голоса «против». Атмосфера наполнена слухами о заговорах и убийствах, которые, как ни странно, вращаются вокруг преторианской гвардии СС и так называемых юнкеров орденских замков (без паники, в основном это ученики аптекарей и молодые кассиры). А вот что на днях со мной случилось в Мюнхене…

Во время бритья в маленькой гостинице у центрального вокзала, где я всегда останавливаюсь, мимо окна моего номера на третьем этаже промелькнула тень, и сразу после этого я услышал глухой удар… отвратительный лопающийся звук, знакомый мне еще по Африке, когда машиной давишь раздувшихся шумящих гадюк, которые греются на проезжей части…

Выхожу, а на улице лежит мужчина в черных бриджах для верховой езды и пижамной рубашке в сине-белую полоску, ноги непристойно раскинуты, череп проломлен, и мозги вытекают в огромную лужу крови. Люди, стоя вокруг, таращатся, остановившийся велосипедист взволнованно рассказывает, что человек, прыгнувший с четвертого этажа, при падении чуть ли не угодил в него, а причитающая женщина даже видела самоубийцу перед прыжком на подоконнике четвертого этажа. Служащий отеля накрывает труп большой оберточной бумагой, пока две лохматые бродячие собаки слизывают кровь и пока носки ботинок все еще выглядывают из-под бумаги, наконец приходят уборщики, прикручивают шланг к ближайшей трубе и моют брусчатку.

Отвратительный труп остается лежать под оберточной бумагой, маленькая улочка перекрыта, его раскинутые ноги в позе макабрической попытки совокупления виднеются каждый раз, когда ветер задувает под коричневый покров. Портье, которого я допрашиваю, говорит мне, что этот человек в форме СС, слегка подвыпивший, в шесть часов утра заказал комнату как можно выше, а еще литр пива и целую бутылку коньяка, которую мы нашли на три четверти выпитой наверху, на этом жалком чердаке, рядом с мятой кроватью. А еще мы нашли черный военный мундир, брошенный на пол, и разбросанную вокруг кровати потрепанную коллекцию почтовых открыток, которые предлагают путешественникам в Лиссабоне на Praco do comercio и особенно в Порт-Саиде и которые воспроизводят акт совокупления во всех его подробностях и с увеличением, так сказать, для близоруких. Только через несколько часов я узнаю результаты первой полицейской экспертизы. Погибший, который зарегистрировался, конечно, под вымышленным именем, был курсантом школы руководящих кадров СС в Тёльце, который участвовал в заговоре против Гитлера и партии и за которым теперь охотился палач. Этот случай со всеми его отвратительными подробностями и еще более отвратительными останками погибшего напомнил мне историю, которую много лет назад рассказал мой друг Ганс фон Бюлов, племянник великого дирижера. Во время финской кампании 1918 года был схвачен как главарь большевистской банды прусский офицер, попавший в плен в первый год войны и ставший в плену и во время революции настоящим мародером… кадровый военнослужащий, который до войны успел несколько лет прослужить в своем полку. И вот этот человек, совершенно одичавший за четыре года сибирского военного плена и превратившийся в кровожадного Степку-растепку [94] , попадает в плен и приговаривается к смерти как главарь банды, на совести которой бесчисленные зверства. Но происходит непостижимое: стоя перед взводом и глядя в черные глаза направленных на него винтовок, он просит сигарету, зажигает ее, делает несколько затяжек и в последний момент перед командой «огонь» срывает брюки…

Разворачивается, вытягивается навстречу смерти голым задом, испражняется перед взводом и в итоге принимает таинство смерти под пулями — в процессе дефекации. И снова я говорю с Бюловом о старой истории. Конечно, можно было бы вспомнить Шопена, который кричал «Merde» приближающейся смерти, можно было бы похвалить презрение к смерти молодого поколения…

Но это не так. То, что выглядит как отвага перед смертью, является лишь одичанием, то, что напоминает стоицизм, выражает лишь состояние масс, в котором человек не добр и не зол, а глубоко и с определенным воодушевлением вообще ничто. И я действительно не знаю, как лучше охарактеризовать состояние души этих мрачных современников.