Чтение онлайн

Неделю я в гостях у моего друга Клеменса цу Франкенштейна в Хехендорфе на Пильзенском озере, который за две недели до начала войны дирижировал концертом в Лондоне и был гостем Уинстона Черчилля. Я наслаждаюсь этими днями, проведенными высоко над осенним меланхоличным озером в доме моего старого друга. Мы говорим о недавно опубликованных письмах Стефана Георге к Гуго фон Гофмансталю, чрезвычайно высокомерных, и, к удовольствию Кле, я рассказываю подробности аудиенции, которую имел с Георге, когда, сидя на возвышении между двумя серебряными канделябрами, он спросил о моих взглядах на Аристотеля, а два часа спустя я увидел царя поэтов на Гейдельбергском вокзале, в зале ожидания второго класса, брызжущего жиром и поглощающего с почти плебейским аппетитом кассельский стейк из ребер с квашеной капустой.

Мы говорим еще о любопытном и почти невероятном циркуляре, в котором г-н Ганс Пфицнер [126] жалуется всем руководителям немецкой сцены и, конечно, всем соответствующим нацистским властям, что его, немецкого композитора, игнорируют, в то время как Верди, автор жестоких и кровавых либретто, всегда в программе…

Очень милое обстоятельство, в котором Пфицнер, трудолюбивый изобретатель самой забавной музыки на свете, осмеливается противостоять гиганту Верди… этому чуду, льющемуся без усилий, которое захватывает нас на одном дыхании и в едином порыве! Мы долго говорим о Пфицнере, о его любовных муках, о розовых бумажных цветах, которые у него сыпались дождем в «Розе из сада любви», и о веронале второго акта «Палестрины».

Это было незадолго до премьеры, жарким летом 1917 года, когда во время бесконечных репетиций в полутемном зале Мюнхенского придворного театра, сидя рядом с Паулем Гренером, я увидел Пфицнера с его злым лицом школьного учителя, прохаживающегося среди всех сидящих там аккомпаниаторов, хористов и т. д., и Пауль Гренер заметил: «Вот он сейчас бегает и записывает всех, кто смеется». После репетиций своих произведений он обычно пересматривал оркестровые партии на предмет замечаний, написанных в нотах; однажды, обнаружив в партии гобоя слово «бред», задыхаясь от ярости, он явился к руководству и потребовал немедленного, сию же минутного увольнения виновника за оскорбление, и впал в истерику, когда тот был наказан «пятью марками в пользу пенсионного фонда». Его характеризует забавная история, произошедшая летом 1918 года, когда я проводил каникулы с парой певцов Плашке, Евой фон дер Остен из Дрезденской придворной оперы и покойным пианистом Шеннихом на Фрауенинзеле озера Кимзее. Каждый вечер мы выходили на озеро в маленьких деревянных каноэ и шутили, импровизируя на тему великих мира сего: как бы итальянский героический тенор имел аудиенцию у Козимы Вагнер [127] , которая в то время была еще жива, и — в 1918 году тем не менее — поинтересовался у жительницы олимпа «состоянием господина супруга», как бы недавно почивший Поссарт [128] вошел в небесный зал и предстал перед Всевышним, «который, кстати, необычайно похож на моего Высочайшего господина, принца-регента». И наконец, Ганс Пфицнер. Он, «усталый старик на исходе великой эпохи», отправляется в турне по Южной Америке, во время экскурсии в окрестностях Рио его кусает ядовитая змея, и после описания этого происшествия в газетах появляется следующее сообщение: «Состояние змеи при данных обстоятельствах тяжелое». Вот как обстоят дела с немецким композитором. На днях, по рассказу скрипача из Немецкого оперного театра в Берлине, он прервал спонтанные аплодисменты публики после арии Верди, которой дирижировал на концерте, громогласным:

— Не хлопайте, это всего лишь музыка для шарманки! — и, конечно, вполне закономерно, что он, старательно мучающий себя музыкальный часовщик, с альбериховской [129] ненавистью низкорослого ненавидит другого, вечного расточителя.

Кстати, Кле, с которым я провел несколько приятных и веселых дней в подобных медитативных беседах, от знаменитой Юнити Митфорд [130] , которой он должен был быть представлен на вечере Черчилля, демонстративно отвернулся, что было, конечно, единственно правильной реакцией. Я знаю его уже почти тридцать лет… с тех славных дней, когда еще при старом регенте он возглавлял Королевские придворные театры. Как нацисты отстранили его от должности в 1934 году, очень поучительно. Однажды в городском совете Мюнхена господин Кристиан Вебер [131] встал и заявил, что Мюнхенская опера в ее нынешнем состоянии больше не может считаться достойным культурным учреждением и поэтому нуждается в ревизии. Для сравнения двух людей, критика и критикуемого, служит следующая таблица, которая имеет отношение к состоянию умов немецкого народа…

Господин Клеменс цу Франкенштейн

был

когда вышел в отставку, был композитором нескольких многократно исполнявшихся опер и дирижером, известным далеко за пределами Европы;

сейчас

лишен своей должности,

живет

в бедной маленькой вилле на западе Мюнхена.

Господин Кристиан Вебер

был

до выступления о Мюнхенской опере был вышибалой в мюнхенском заведении «Блауэр Бок», имел несколько судимостей за сутенерство,

сейчас

Enfant gate [132] герра Гитлера, президент Мюнхенской ассоциации скачек, а также владелец успешного борделя на Зенефельдерштрассе,

живет

в Мюнхенской резиденции в великолепных комнатах, которые занимал папа Пий VI в 1782 году. Вот так обстоят дела в Третьем рейхе. Ad notam: «Указом фюрера» запрещено:

I. Обсуждать личную и частную жизнь высокопоставленных гитлеровских функционеров,

II. Предлагать доказательства истины в суде при возможном уголовном преследовании, что пошло бы во вред этим полубогам.

Но в стихотворении «Публичные клеветники» Келлера [133] читаю:

Нельзя не отметить nota bene, что это стихотворение, которое старый Келлер написал, вероятно, в каком-то призрачном предчувствии, сейчас са-мое популярное из всех стихотворений Келлера в Германии. Все знают его, читают друг другу — да, на днях я сам видел в штайниковском заведении в Швабинге, как старый Штайнике [134] читал его изумленным гостям. Гестапо в ярости от этих стихов, которые они не могут уничтожить или как-то ликвидировать: в конце концов, даже мы еще не настолько продвинулись, чтобы можно было запретить нам читать стихи Келлера…

Юнити Митфорд, о которой я говорил на днях, лишила себя жизни. Сначала в мюнхенской гостинице она тщетно пыталась выстрелить из пистолета, а затем, парализованная неудачным выстрелом и доставленная в Лондон, она учадчно приняла яд [135] , сделав, таким образом, самое разумное, что могла сделать, мечтая о себе как об императрице Германии под боком у этого Адониса. Серьезно и со всем почтением, которое приличествует уходу каждого человеческого существа: истерики-мужчины наделали достаточно бед, когда ворвались в историю. Но женщины, когда начинают истерить, еще хуже, и хуже всего, когда они, как эта, относятся к типу раненых архангелов. В Германии у нас достаточно представителей этого типа, которых в просторечии называют «нацистки». А в Англии, насколько я знаю, есть еще одна, цепляющаяся за белые одежды господина Ганди. Надо радоваться, что избавились хотя бы от этой.

Тем временем в Мюнхене разгорается новый и очень забавный скандал. Господин Фишер, «интендант» государственного, протежированного герром Гитлером театра оперетты на Гертнерплац, а также enfant gate гауляйтера Вагнера, которого ненавидит начальник полиции Эберштейн, большой враг Вагнера… Итак, на днях господин Фишер ужинает в отеле «Регина» с очень молодой девушкой. Он ужинает с ней довольно интенсивно, а когда ее взгляд становится многообещающим, тайно заказывает двухместный номер для нее и для себя и поднимается с ней наверх после полуночи. Вскоре из двухместной комнаты раздается пронзительный крик о помощи, который слышен на весь верхний этаж гостям, горничным, но прежде всего двум молодым людям, которые занимают комнаты справа и слева от комнаты для удовольствий Фишера и теперь входят в комнату господина Фишера, готовые прийти на помощь. Тут им навстречу выходит молодая девушка в слегка помятой пижаме и заявляет, что господин Фишер хотел ее изнасиловать, а ей «еще нет и пятнадцати», и выливает ведро оскорбительных слов, припасенное в пригороде Гизинга для таких случаев, на своего спутника, который стоит рядом, одетый только в кольцо на пальце. В ответ на ее крики и «пятнадцать лет» два молодых господина, которые показывают, что они офицеры гестапо, арестовывают бедного господина Фишера, а через несколько дней владелец отеля «Регина» рассказывает мне подробности. Девушка, как и двое служащих, действовали по поручению Эберштейна, который хотел одержать верх над своим заклятым врагом Вагнером, скомпрометировав одного из его протеже, — все это было хитроумной ловушкой, в которую этот осел сразу угодил. Он должен предстать перед прокурором и исчезнуть, но, вероятно, пробка от вина, плавающая в бульоне из грязи, крови и слез, вскоре появится вновь — новенькая и очищенная от грехов. Так же быстро, как глава национал-социалистического автомобильного корпуса Ольденбург, который за махинации с коньяком недавно был приговорен к тюремному заключению, и так же, как господин Юлиус Штрейхер [136] , который недавно был осужден «судом» всех гауляйтеров за то, что он, великий антисемитский героический тенор Третьего рейха, брал взятки у богатых нюрнбергских евреев. В зале говорят, что его застрелили, но я с самого начала был уверен, что ни один волос не упадет с его головы, которая за несколько лет до «принятия власти» дала небольшое ложное показание под присягой в пользу герра Гитлера. На деле он спокойно и без охраны сидит в своем бог знает как полученном имении, которое, конечно, ему больше не позволено покидать.

Кстати, он, наш самый великолепный, с недавних пор имеет любовницу, которая, по известным обстоятельствам, конечно, всего лишь «Maitresse en titre» [137] и зовут ее Ева Браун. Но живет она под рукой на роскошной вилле в Оберзальцберге, которую получила от селадона, и играет роль если не королевы, то, по крайней мере, «Lady patroness» Третьего рейха, раздает милости и немилости и просит заступничества для всех, кому угрожает концлагерь. Озорной почтмейстер, который недавно без разрешения вторгся в телефонный разговор между ним и ею, был свидетелем его рыданий, можно сказать, на ее белой груди, приняв назначенные ему многочисленные гормональные и витаминные инъекции. Nota bene: в Оберзальцберге есть целый гарем молодых девушек, которые совершенно в стиле Бокельсона и в стиле маленького Давида, который должен был играть на лире для депрессивного Саула, танцуют перед великим Маниту, когда этого владельца меблированных комнат с мюнхенской Барерштрассе, охватывают государственные заботы. Все эти девушки, как и Бокельсон, происходят из прусской аристократии, сводница, которая отбирает их и приводит к Caesar divi augustus, — фрау фон Дирксен, исполняющая, кстати, обязанности секретаря в переименованном теперь Херренклубе. Но что было бы, если бы в ходе неизбежной чистки принадлежащих гарему авгиевых конюшен, которые называются «Германией», мы отправились в ее конечный и первоначальный пункт назначения, а именно в южноамериканские бордели… да, и что было бы, если бы все благородные фамилии, носители которых запятнали свои гербы службой в СС, гестапо, СА, были навечно стерты из реестров? В грядущей революции у Германии есть последняя возможность для настоящего самоочищения, заявляю как консервативный человек. Если она упустит эту возможность, то навсегда останется тем, чем она уже давно является сейчас и в буржуазных слоях (к которым, за редким исключением, я причисляю всю прусскую аристократию): клоакой.