Чтение онлайн

Как член гитлерюгенда, который, будучи старым нестроевым, был удостоен все-таки руководящей должности среднего звена, я, естественно, национал-социалист до мозга костей. Да, Рек, я знаю, какие чудовищные ошибки совершаются. Есть гнилье, которое доходит до самого низа. Но я знаю, что эти ошибки не являются судьбоносными. Потому что судьба, в понимании моего большого друга Река-Маллечевена, затрагивает образ мыслей, и здесь я уверенно ставлю на мировоззрение моего Третьего рейха. Мы двое, Вы и я, движемся, естественно, в полном противоречии во всем. Австрия, Южная Германия, Богемия, Мемельланд были для меня рождественскими подарками в любое время года, а одна мысль о том, что Вена — рейхсгерманский, непартикуляристский город, доставляет мне физическое удовольствие даже сейчас, в военное время. И война против Польши была моей войной, долгожданной, желанной и с удовольствием выигранной. Я был счастлив участвовать в ней. Одиннадцать раз я прощался с этой восточно-прусской красотой, пролетая над десятками тысяч машущих на прощание девушек на полях; и одиннадцать раз я возвращался домой уцелевшим и уберегшимся. Теперь, чтобы освободить Восточную Пруссию от бед на границах и островах, нужно вести войну с Англией. Трудная задача. Я считаю, что Англия — либо вера, либо суеверие. Наверное, это крепкий орешек. Дилетантской до смешного является политика, которая с огромными жертвами выигрывает войну в 1918 году, а затем не наносит еще раз легкий удар в 1933-м или, самое позднее, в 1935 году, а позволяет врагу снова стать сильным! И потом, именно потом, война с Германией! Нет, Рек, это просто нонсенс, грубое бесчинство, страусиная политика парламентариев, которая пропускает все благоприятные моменты и в конце концов принимает врага в момент личного оскорбления.

Что будет дальше, я не знаю. Я спокойно сижу в своем ящике с бомбами и стреляю в каждого, кто мешает моей махине! Но подозреваю, что трудно будет придумать что-то лучше немецкого или английского совместного бытия. Вы, Рек, можете указать мне на все возможности, которыми Англия может испортить нам жизнь. То, что нам приходится держаться в тени, не в диковинку. Только у нас, дорогой сэр, есть огромный опыт польской войны, как вести себя с людьми и народами, решительно настроенными против нас. Поляки, конечно, сопротивлялись с восхитительной храбростью. Тем не менее мы с безжалостной холодностью разбили их в пух и прах. Не думаю, что мы ненавидели поляков — меньше всего сегодня, полностью развалившуюся, бесформенную нацию примитивов. Там, где они продолжают отстреливать из засады немецких сельхозрабочих, мы с совершенно новым немецким хладнокровием продолжаем в ответ X раз ставить к стенке польских интеллектуалов. И наверняка самые важные умы уже ушли, да и в крайнем случае немецких сельхозрабочих всегда будет больше, чем польской интеллигенции. Я не знаю, можно ли применить такие методы к Англии. Только уверен, что у нас медленно входит в привычку говорить: «Если не будешь моим братом, я проломлю тебе голову». Я торжественно заверяю, что намерен с максимальной беспощадностью расправиться с любым представителем любой нации, который попытается покуситься на наш недавно установленный порядок на Востоке или поставить под угрозу даже национал-социализм. Англия, провозгласившая по недомыслию голодную войну против женщин и детей, так мало проявляет милосердии и гуманности, столько же я желаю Германии проявлять доброты сердца, пока эта борьба не закончится нашей смертью или нашей национальной победой.

Наверное, Вы боитесь меня, Рек? Но я не заставлял ни чехов, ни поляков быть нашими непримиримыми смертельными врагами, и теперь, когда Англия объявила нам войну в такой глупый момент, для меня вполне логично отбросить всякий страх и заламывание рук, ведь это не средство борьбы. Новая мировая война, конечно, будет очень тяжела для многих людей, но я не сомневаюсь, что найдутся десятки тысяч таких, как я, которые заставят остальной народ безоговорочно присоединиться к ней.

Я подозреваю, что борьбу против Англии мы будем вести с той же ледяной математикой… но совершенно по-другому, чем рисуется в размытой картине мира и войны Виллема. Это, вообще говоря, прекрасная картина, когда народ, еще утомленный войной 1914 года, подталкивается своими железными людьми к новому, гораздо более жестокому военному решению. Я считаю английское население изнуренным городской жизнью, не очень героическим, культурно никчемным, если не считать старых манер. Немец, конечно, примерно такой же, и у него осталось мало старых манер, зато есть новая мечта. В любом случае это будет достойная бойня, и если я скоро упаду с неба, как ракета, все равно признаюсь в последний момент: кое-что мы с этого получили.

Что ж, я высказался. Тысяча приветов

Ваш В. Бл.

Это написал мне ублюдок, беглый преступник? Нет, это написал совершенно безобидный, в гражданской жизни даже хороший парень с яркими голубыми глазами и неудержимым мальчишеским смехом… человек из хорошей рейнской буржуазной семьи с большим достатком и большими культурными амбициями. Вот так и с многочисленными легкими победами и «национал-социалистическим благочестием»: как бы ни прогнил «ящик», ты летишь с ним прямо под носом у Бога и говоришь: «Не отпущу тебя, пока не благословишь, иначе мы придем с совершенно новым немецким хлоднокровием и поставим всех архангелов к стенке». Да, именно так все и происходит с победами. В этом тоне, с этим сутенерским жаргоном это визжит теперь из всех громкоговорителей, вырывается из-под пера одетых в форму пресс-секретарей, а кто имеет что-то против, мы донесем на него в гестапо, и дети доносят на своих родителей, и брат отдает под нож свою собственную сестру, если в этом есть какая-то выгода, и вообще закон — это то, что выгодно Германии…

И конечным результатом зарождающейся тотальной войны является наводнение мира этим новым немецким поколением, а если у вас нет потомства… о, и этот случай немецкая деловитость предусмотрела: в Мюнхене живет молодая супружеская пара, и поскольку в семье мужчины, похоже, была наследственная атрофия зрительного нерва, он сделал себе стерилизацию. Но поскольку человек обязан иметь детей, он отправляет свою жену на «Источник молодости» [118] . Однако этот источник — организация СС, и ее офис находится на Ленбахплац в здании, оставшемся от снесенной синагоги. Там вы найдете альбом с фотографиями настоящих белокурых во всех смыслах [119] эсэсовцев, и вы можете a discretion [120] выбрать, только должны расписаться в офисе за выбранную фотографию и желаемого племенного быка: сразу же вы оказываетесь в разных, гарантированно белокурых обстоятельствах и матерью германского весеннего бога по имени Хайнц-Дитер или Эйке, который впоследствии с совершенно незнакомой новогерманской холодностью сражается со всем, что осмеливается бросить вызов новогерманскому порядку или даже национал-социализму.

Все это делает «Источник молодости», Мюнхен, Ленбахплац № 13, телефон № такой-то или такой-то. Германия впереди планеты всей, даже если она была зачата в борделе.

Вот как далеко мы продвинулись и вот как обстоят дела с народом, который по конвейеру одерживает победы. Говоря откровенно, я не верю, что за всем этим стоит какая-то идеология. Я не верю ни в источник молодости, ни в германских весенних богов, ни в глаза драконоубийц, ни в херувимские манеры, ни в демонстративные белокурые косы представительниц Союза немецких девушек («посмотрите, как мы запредельно наивны»), ни в солдатские барабаны гитлерюгенда. Я не верю ни в новогерманский порядок, ни в Вотана и германскую экономику в условиях шестидесятипроцентного славянского смешения народа… и я сильно опасаюсь, что Вотан, которого они имеют в виду, родился сыном тевтонски настроенного учителя гимнастики в пригороде Лейпцига и что их Эдда однажды окажется фальсификацией преподавателя саксонской гимназии из Шкойдица.

Нет, помимо накопившейся за столько лет иронии, спровоцированной ими самими, я считаю, что все это — великий самообман, за которым скрываются темные желания распущенных масс… жадность и социальное недовольство, разнузданность и разврат, сексуальная распущенность и полное отречение не только от Бога, но и от богов. Рвутся быть «молодым народом», поднимая каракаллийский рев, а сами (как и все западноевропейские народы) уже давно дошли до состояния позднеримского городского сброда; бросают вызов всему миру и требуют снисхождения соседей, клятвенно уверяя, что именно так обстоят дела с молодыми народами, а при этом являют собой лишь безнадежную и бесперспективную массу, чей идеал — аморфность, чей этос — бесформенность, которая ничего так не ненавидит, как повиновение, форму и порядок. Сегодня я воздержусь от соблазна исследовать причины — вполне возможно, что во всем этом в значительной степени виноваты те великие и малые экономические лидеры рубежа веков и послевоенного периода, которые ускорили массовизацию этого насильственно выкорчеванного народа, потому что наличие больших масс черни казалось им в данный момент наиболее удобным и потому что изобретение псевдоидеологий и псевдосимволов — культа Вотана между динамомашинами, солдатских барабанов между громкоговорителями, источника молодости между гонорейными клиниками и рекламой врачей-омолаживателей — наиболее удобно отвлекало от реальных социально-экономических проблем того времени.

В любом случае Германия сейчас живет в ужасном самообмане… в безрассудном опьянении, за которым последует невиданное в истории похмелье.

И конечно же, в связи с этим справедлива фраза о том, что в настоящий момент ее нужно искренне и горько ненавидеть, если хочешь ее обнять, пусть даже ради ее грандиозного прошлого, со всей своей любовью, любовью к непутевому и бестолковому ребенку.

Я в Мюнхене, который находится полностью под впечатлением от покушения в Бюргербройкеллере [121] . Газеты проливают крокодиловы слезы по поводу «трусливого покушения на величайшего немца всех времен и народов», но думаю, что не найдется и тысячи местных жителей в этой «столице движения», которую в просторечии уже давно называют «столицей контрдвижения», не рвущих на себе волосы из-за неудачи: те же журналисты, которые вчера по уши плавали в своих ханжеских разглагольствованиях, сегодня, если с ними заговорить на улице, цинично подшучивают над собственным византинизмом. Официальный отчет, согласно которому Intelligence Service [122] в союзе с Отто Штрассером [123] создала эту подлую адскую машину, вызывает насмешки повсюду, и никто не сомневается, что весь этот фейерверк, который в конце концов стоил жизни почти дюжине людей, был зажжен самими нацистами — чтобы усилить ненависть к Англии и окружить герра Гитлера славой мученика. Отто Штрассер, который, несмотря на свое баварское происхождение, в волнениях 1932 года назвал себя «прусским якобинцем» и целое лето преследовал меня непристойными политическими предложениями, был знаком мне только по письмам. Его брат Грегор, убитый в путче Рёма, любил слушать разговоры о себе, был немного «vieux radoteur» [124] , но в остальном был честным человеком. Поздней осенью 1932 года, когда его звезда, казалось, восходила, он часто навещал меня; благодаря ему я знал о внутренних событиях рубежа 1932–1933 годов и никогда не забуду заявления, сделанного им в ноябре — в то время, когда выборы после всех триумфов принесли партии первую катастрофическую потерю голосов…

«На глазах у своих соратников он заигрывает сейчас с самоубийством. Он такой истерик, что они не должны воспринимать подобные вещи всерьез, и поэтому, к сожалению, он не будет этого делать. В конце концов, его судьба сейчас находится на острие ножа. Насколько я его знаю, он попытается предпринять отчаянный шаг, чтобы прийти к власти. Если и это не удастся и он не добьется своего, тогда с ним, психопатом, будет покончено раз и навсегда, и он лопнет с огромным зловонием, как раздувшаяся лягушка».

Известно, что Грегор Штрассер поплатился жизнью за свою оппозицию в путче Рёма — если верить дошедшей до меня информации, его изуродованный и разложившийся труп был найден на зерновом поле. Характерно для душевного состояния немецкого народа то, как его дети отреагировали на смерть отца. «Он (Гитлер) расстрелял отца, но он же наш фюрер». Именно так и не иначе. Жена друга Штрассера, Глазера [125] , который был зарезан в то же время в своей квартире в Мюнхене на Амалиенштрассе, по поводу смерти мужа выразила совершенно аналогичные чувства.