Чтение онлайн

Его Величество король Польский явился со всем двором во Львове, чтобы лично смягчить конфедератов. После возвращения с сейма в Варшаве русского посланника стольника Афанасия Нестерова, не исполнившего своего дела, думного дворянина и наместника шацкого Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина призвали из Смоленска в Москву и отправили его как великого и полномочного посла к Польской короне и Его Королевскому Величеству через Новгород, Псков, Динабург, Курляндию и Жемайтию в Варшаву. Эта необычная дорога и совершенно новое доверие [между царем и королем], а также и частая переписка Нащокина с генералом Гонсевским и фельдмаршалом Журонским возбудили недоверие конфедератов против генерала Гонсевского и Журонского. Они вообразили, что генерал Гонсевский, подкупленный русскими во время своего плена, привлек на свою сторону фельдмаршала Журонского, замышляя вместе с ним нечто опасное против конфедератов и всей республики [325] . Некоторые из тех, кто был вместе с ним в плену в Москве, помогали раздувать этот огонь без какого-либо повода или причины. Посему правое крыло войск конфедератов устроило промеж себя тайный совет. Они выбрали из своих рядов маршала мозырского Константина Котовского на замену Гонсевскому и спешно отправили два отряда из Лиды, где помещалась их ставка, в Вильну, один из них – под началом некоего товарища из хоругви старосты жемайтского [326] по имени Ново [327] , другой – предводительствуемый неким Хлевинским. Они должны были без шума и возможно скорее захватить генерала Гонсевского и маршала Журонского, бывших там на съезде, вывезти их из города и покончить с ними. Все это оба предводителя верно исполнили. Ново немедля захватил генерала Гонсевского, никем не охраняемого, в постели, посадил того без какого-либо сопротивления в его собственную карету и поспешил с ним, прежде чем кто-либо опомнился, к городским воротам. По пути, однако, тронутый мольбами и просьбами генерала, он, презрев данный ему приказ, приблизился с ним к войску, перед которым генерал полагал дать ответ в своей невиновности. Когда же они были всего в двух милях от ставки, то туда, вероятно, уже дали знать, что генералу назначили время для ответа перед войском. Боясь, чтобы по его прибытии не возникло смятение среди рядовых, отправили еще один отряд, чтобы встретить людей Ново и покончить с генералом на месте. По приезде генерал, заметив их злое намерение или, вероятно, рассчитывая объясниться, добровольно вышел к ним из кареты, но они без промедления и разговоров застрелили его. Весь отряд вместе с людьми Ново возвратился в Лиду, оставив труп лежать в поле под открытым небом. То же проделал Хлевинский со своим отрядом. Застав маршала Журонского в церкви стоящим на коленях во время службы, его связали и поспешили с ним к городским воротам. Немного отъехав от города, его безжалостно изрубили саблями. Эта жестокость совсем не понравились жемайтским полкам или левому крылу, которые всегда почитали Гонсевского своим генералом. Хотя вообще они и вступили, поставив свои подписи, в конфедерацию наравне с литовскими войсками в отсутствие этого своего генерала, но ничего не знали об этих новых деяниях. Они предъявили обвинения правому крылу, желая знать причину этого предприятия, недостойного христиан. Те же не отвечали ничего, кроме того, что это случилось не без серьезной и важной причины, которую они открыто объявят и представят не иначе как всем сословиям государства на будущем сейме.

В этом году в столичном городе Москве произошел опасный бунт [328] . Его спешно подавили благодаря решительности и стойкости Его Царского Величества и верности стрельцов и других людей, преданных Его Царскому Величеству и государству, так что несколько тысяч бунтовщиков поплатились за это жизнью. Башкирцы, подданные Его Величества царя Московского, также бунтовали против властей. Они разоряли земли вокруг Уфы, уничтожая все, и брали в плен тех, кто попадался им на пути, сжигали города и деревни и творили великие непотребства. Против них послали в Уфу боярина и воеводу муромского князя Федора Федоровича Волконского с войском. Он, однако, не смог привести их в этом году к покорности, потеряв в различных стычках много людей.

В столичном городе Москве все росло в цене из-за медной монеты, что казалось опасным. За измену, злоупотребление и мошенничество с монетой многие тысячи людей, в особенности же чиновников, уполномоченных для выдачи и сбора монеты на монетных дворах, а также монетных мастеров и подмастерьев хватали, отбирали их имущество, различным образом пытали, мучили и казнили, частью же после пытки отправляли в ссылку в разные места, отобрав и отняв их добро и имущество. Это, однако, совершенно не помогало делу. Дороговизна росла день ото дня так, что невозможно ни описать, ни прочесть подобное в хрониках. Мера [329] ржи стоила двадцать рублей, мера овса или гречи [330] – 28 рублей, мера овса – десять рублей, фудер [331] дров – полтора рубля, фудер сена, который лошадь могла съесть за два дня, пятнадцать рублей, пара русских сапог – двенадцать рублей. Вообще, все товары были весьма дороги. Причиной этому было то, что служащие Его Царского Величества получали свое жалование из казны медной монетой, в ту же цену, что и серебряной. Когда же за нее что-то покупали, то принуждены были платить вдесятеро и более того. Это вызвало у тех, кто жил за счет казны, великий голод, бедность и нужду. Поселяне не нуждались, тем дороже продавая свое зерно и прочий урожай. Купцы также сбывали свои товары по той же цене и, пожалуй, искали в том двойную выгоду. Наконец из-за этих дурных монет весьма подешевели и серебряные деньги, так что за все приходилось платить серебряной монетой в три и даже в четыре раза дороже, чем прежде. Притом в стране, слава Богу, был хороший урожай всякого зерна и плодов, так что, казалось, не было никакой причины для этой великой дороговизны, кроме беспорядочного правления. Ведь каждый получал из казны медную монету как добрую и имеющую хождение, когда же доходило до трат, то десять шиллингов [332] едва ли стоили половину шиллинга. В конце концов и казна не желала принимать их, требуя все платежи в серебряной монете, но из казны не выходило наружу ничего, кроме чистой меди. Лучший из служителей получал поэтому на свои расходы шесть рублей в месяц, по названию же имея ежемесячное жалование из казны в сто рублей [333] . Немецкие офицеры, которых в прошлые годы призвали в страну, пообещав многое и посулив великое довольство, принуждены были теперь страдать от тяжкого голода. Выезжать из страны не позволяли, в стране же не осталось пропитания и т. д.

3 января в Смоленск прибыл из Москвы писарь Петр Долгов, направлявшийся к Его Величеству королю Польскому с письмом Его Царского Величества относительно обмена пленных.

В тот же день прислали приказ от Его Царского Величества из Москвы, чтобы русские комиссары отправили гонца со своим письмом к польским комиссарам с упреком, что они не сдержали свое слово, которое огласили через посланника Иеронима Комара. Ведь литовские войска незадолго перед тем захватили замок Усвят, уничтожив все в этой области, и вторглись дальше в страну вопреки объявленному обеими сторонами перемирию. За это преступление следовало казнить смертью полковников Чарнавского и Дятловича. Если же они продолжат свой поход, то люди Его Царского Величества этого не допустят, ответив насилием на насилие.

10 января из Смоленска выехал подьячий Петр Долгов, а с ним восемь человек польских пленных, которых выбрали челобитчиками ото всех польских пленных из русского государства к Его Королевскому Величеству и Польской республике и велели передать Его Королевскому Величеству вместе с письмом Его Царского Величества. Равным образом в соответствии с приказом, полученным от Его Царского Величества, отправился от русских к польским комиссарам и гонец Яков Лазарев с письмом.

10 февраля комиссары получили письмо Его Царского Величества с приказом немедленно отправить отдельно половину польских пленных, находящихся под стражей в Смоленске, на границу и отпустить их на волю без какого-либо выкупа и обмена, однако же самых незначительных людей. Также следовало написать к польским комиссарам, чтобы они оценили доброту Его Царского Величества, отпустившего разом стольких пленных без какого-либо обмена, и равным образом обошлись с русскими людьми, бывшими в плену в Польше.

14 февраля гонец Степан Дичков, отправленный перед поездкой польского посланника Комара из Смоленска к польским комиссарам ради утверждения всеобщего перемирия, прибыл в Смоленск из Вильны с письмом от литовских комиссаров. Те извещали русских об отправке к Его Королевскому Величеству и республике посыльного с просьбой о предложениях, сделанных через этого гонца. Вынужденные долгое время ожидать касающегося их решения, они немного задержали этого гонца, чтобы отослать его с чем-то определенным. До сего дня, однако, они не получили никакого приказа относительно этого дела, поскольку Его Королевское Величество, вероятно, был вынужден вступить в переговоры о соглашении с сословиями по вопросу о том, следует ли дать ход этому делу или же отказаться. Посему, не надеясь на приказ в коротком времени, они не удерживали долее гонца и решились отпустить его с этим известием. Если они в дальнейшем получат приказ и волеизъявление Его Королевского Величества об этом предложении, то дадут знать об этом без промедления. Этого гонца тотчас послали к Его Царскому Величеству в Москву с письмом, предварительно переведя его, и со всеми относящимися к нему известиями.

15 февраля генерал-лейтенант Дроммонд со смоленскими дворянами, полком конницы и пехоты, вновь выступил из Смоленска к Быхову, чтобы снабдить его продовольствием и вооружением.

21 февраля из Смоленска к польской границе выехал сотник Роман Кробовский с письмом к польским комиссарам и двумястами польскими пленными, отпущенными на свободу согласно приказу Его Царского Величества.

24 февраля в Смоленск из Львова возвратился с письмом Его Королевского Величества гонец Иван Брянцев, отправленный к Его Величеству королю Польскому с письмом Его Царского Величества, извещавшим об отправлении великого посла Нащокина. Он сообщил, что думный дворянин Нащокин задерживается в Люблине, где принужден медлить, пока Его Королевское Величество не вернется из Львова в Варшаву к началу сейма. В тот же день в Смоленск прибыл отправленный к польским комиссарам гонец Яков Лазарев с их письмами, подписанными под Минском. Они утверждали, что произошедшие нападения были вызваны и начало им было положено не поляками, но только и единственно русской стороной. К тому же они не обещали и не заключили через своего посланника Комара перемирие, но лишь предложили некоторые условия. Поскольку русские комиссары отвергли эти предложения, не приняв их, это положение не является и не может быть названо перемирием. Хотя после этого комиссары, назначенные с обеих сторон для обмена пленными, заключили перемирие, русская сторона тотчас же нарушила и преступила его.

Утром 1 марта, еще до света, жилец Дичков привез из Москвы приказ Его Царского Величества русским комиссарам отправляться со всеми сопровождающими из Смоленска в Москву к Его Царскому Величеству. Им не следует ни продавать, ни забирать с собой провиант и все пожитки, но оставить все в Смоленске, приказав подготовить и отправить в Смоленск по нынешнему санному пути еще больше запасов, поскольку всем им предстоит весной вновь отправиться в Смоленск для продолжения съезда. Между тем они должны были оставить комиссаров, назначенных из их числа для обмена пленных, в Смоленске под началом губернатора и окольничего князя Петра Алексеевича Долгорукова-Оболенского со всеми оставшимися польскими пленными, с тем чтобы обмен мог продолжиться. К тому же комиссарам надлежит обратиться через нарочного к польским комиссарам, объявив, что они, ожидая прибытия тех, с большими расходами и тратами провели в Смоленске более года, ныне же на короткое время выезжают в Москву к Его Царскому Величеству. Между тем те намеревались отправить своих гонцов и посланников, так же как и раньше, для всяких переписок и не желали тратить собственные средства, потребные для ускорения давно уже объявленного съезда и устроения христианского мира. Русские, однако, намеревались вновь явиться в Смоленск, как только условятся о времени и месте. Через этого гонца, Якова Лазарева, полякам также дали знать, что Его Царское Величество вновь отпустил из столичного города Москвы 248 человек польских пленных без какого-либо обмена, не говоря уже о выкупе, единственно из царской милости и доброты, дабы с русскими, находящимися в плену в Польше, поступили так же, без промедления доставив их на границу для обмена.

3 марта русские комиссары со всей своей свитой отправились из Смоленска в Москву.

11-го прибыли туда.

12-го того же месяца им пожаловали поцеловать руку Его Царского Величества в Передней палате [334] . Посольского канцлера Алмаза Ивановича, однако, не допустили явиться перед Его Царским Величеством, поскольку он не проявил должной осмотрительности в шведском деле, кроме как при его начале. Ведь обнаружилось, что в шведском экземпляре Кардисского мирного договора некоторые пункты были неверны и противоречили русскому экземпляру [335] . Из-за этого вскоре возникли решительные разногласия о мирном договоре, заключенном в Кардисе между Москвой и Швецией, хотя он и был утвержден государями с обеих сторон и скреплен клятвой, поскольку после надлежащей проверки выяснилось несовпадение в экземплярах на русском и шведском. Шведы желали, согласно двадцатому пункту в их экземпляре и обещанию, данному господам их послам боярами Его Царского Величества, с которыми они вели переговоры, возвратить всех своих подданных, плененных в этой войне, включая и тех, кто принял русскую веру и повторное крещение. Русские же, напротив, согласно двадцатому пункту в русском экземпляре, который им равным образом подтвердили в Стокгольме особой грамотой Его Королевское Величество и шведские сословия, не желали выдавать никого из шведских пленных, принявших греческую веру. Из-за этого на обеих сторонах возникло большое недоверие, которое день ото дня росло и увеличивалось. Барон Бенгт Хорн, прибыв из Москвы в Швецию, отчитался о своем поручении и, обнаружив подлог, которым русские великие послы выманили особую подтверждающую грамоту относительно двадцатого пункта русского экземпляра, совершенно по-иному доложил правящим шведским сословиям. Шведская корона немедленно отправила с королевским письмом в Москву посланника Конрада фон Бернера, бывшего перед тем маршалом посольства [336] . В этом письме порицались обман и ложь русских великих послов, которые, предоставив ложные и неверные сведения и поддельные бумаги, добились у шведов утверждения двадцатого пункта в соответствии с русским экземпляром. Шведы настаивали, что двадцатый пункт следует выполнить в полном соответствии со шведским экземпляром, а утверждение русского признать недействительным, а также что Его Царскому Величеству надлежит в дальнейшем не только не допускать подобных лжецов и обманщиков к посольствам, но и справедливо наказать их за этот великий обман, а посольства к иноземным государям доверять отныне людям, способным по посольскому обычаю внушать доверие своей честностью и обходиться без лжи. Ведь из-за одного лживого и безбожного посольства государства лишь озлобились друг на друга и потеряли все доброе и полезное. На это письмо Его Царское Величество, со своей стороны, ответил шведам через названного выше Бернера довольно оскорбительно, намереваясь отправить новое великое посольство в Швецию для сравнения и справедливого исправления этого пункта. Фон Бернер же, со шведской стороны, не соглашался с этим, настойчиво требуя удовлетворения как в этом пункте о пленных, так и в отношении свободной торговли, что русская сторона замалчивала и трактовала в соответствии с договором, и возражал, что иначе не выйдет ничего доброго. Русские же обращали на этого Бернера совсем мало внимания и не желали на сей раз вступать с ним в долгие разговоры как с частным лицом, а отправили его с названным выше царским письмом. После него к Шведской короне был послан нарочный Иван Песков с письмом Его Царского Величества о приеме русских великих послов, которым предстояло отменить и исправить в Стокгольме эти ошибочные пункты.

14 марта канцлеру Алмазу Ивановичу было наконец позволено поцеловать руку на приеме у Его Царского Величества. Перед тем он дал истинный отчет о шведском деле, которое исполнили столь неверно и ошибочно и долгое время не могли исправить не по его вине, а гораздо более из-за небрежности и промедления других. Ему по-прежнему поручили управлять Посольским приказом.

9 апреля отпустили крымского гонца Сефи Али Аталика. Он принял от Его Царского Величества письмо к своему хану с упреками в том, что все условия, которые хан предложил Его Царскому Величеству в письме, посланном с этим Сефи, были совершенно несправедливы и направлены лишь к позору и ущербу для Его Царского Величества и его государства. Поэтому хану следует отказаться даже от мыслей о таких несправедливых условиях, оставить лживых поляков и живущих на той стороне Днепра казаков, которые не верны и не преданы ни одному из них, и, восстановив прежнюю добрую и скрепленную клятвой дружбу с Его Царским Величеством, принять накопившиеся за прошедшие годы дары и подношения и доставить всех русских пленных на границу за справедливый выкуп. Если же он этого не сделает и продолжит замышлять враждебные действия против Его Царского Величества и его границ, царь, призвав помощь Всевышнего Бога ради своей невиновности, созовет всех своих подданных, русских, татар, казаков, калмыков, башкирцев, грузинских и терских князей, донских и запорожских атаманов и всех верных жителей своего государства и ответит на эту несправедливость силой оружия.

26 апреля гонец Иван Песков, отправленный Его Царским Величеством в Швецию ради приема назначенных великих послов, прибыл в Москву из Стокгольма с письмом Его Королевского Величества. В нем король желал переговоров, чтобы, собрав вновь комиссаров с обеих сторон в соответствии с Кардисским договором, уладить взаимное непонимание, противоречившее Кардисскому договору, отказавшись от всех несправедливых требований. По исполнении этого шведы охотно готовы принять, увидеть и выслушать русских великих послов. В противном случае не было оснований для того, чтобы послать их в Швецию и принять их там, не говоря уже о том, чтобы выслушать. Ведь нарушения, которые ныне столь умножились с русской стороны, нельзя уладить и устранить ничем, кроме открытого съезда.