Чтение онлайн

Он меня направил к русскому пареньку из Старой Нильвы, который чинил машины. К пареньку в мастерскую ездил на своей "Тойоте" весёлый белорус, который просиживал свои годы в сильвинских барах. Это и было интересно Альфреду. Сказал взять телефон русского паренька на сайте объявлений: дескать, мне надо подлатать машину и подготовить к продаже. Продать машину я и впрямь была не против! Командир всегда и всё делает ювелирно, так что мы ювилиры – оба.

С русским из Старой Нильвы вышло со второй встречи: я его задавила взглядом и у того не было выхода кроме любви. Только любовным ложем, увы, была не роскошная розовая кровать, а засаленный диван, стоявший на втором этаже автомастерской. "Выпить кофе" в Латгинии значит ох как много, но в этой фразе спрятана свобода: ты вольна отказаться, ведь кофейный сорт может прийтись не по душе. Могла отказаться и я, но если перед тобой симпатичный женатый механик, почему бы как следует не полюбить? О том, что у мужа есть молодая сучка, я уже знала, и моя совесть была чиста: око за око, секс за секс.

Про знакомого белоруса паренёк болтал сам: мол, живут же люди в таком огромном Минске. Говорил, что хочет туда перебраться и белорус ему поможет. И что белорус любит тёмное пиво и отлично говорит по-английски. Впрочем, то, что бывает заманчивым, со временем отдаёт горечью повторений. Ложиться на диван с каждым разом было тяжелее. Русские не держат порядка, азиатские души. Досчатый пол на втором этаже был засыпан стружками, в углу как дыра чернело масляное пятно, под диваном валялись гаечные ключи в целлофане, а стекло в окне было мутным от пыли. От шерстяного покрывала пованивало сыростью, а на столе, застеленном газетами, постоянно лежала колбасная кожура и стояли пивные бутылки, всегда пустые. В этих бутылках наше отражение расплывалось и превращалось в неузнаваемую страшную биомассу.

После каждой любви я лежала на диване, глядя в потемневший деревянный потолок, и спрашивала про себя: что здесь делаю я, жена латгинского офицера, уважаемый человек? Автомастер был мужчинка крепкий, но внутри пустой как его бутылки, да и денег давал не ахти. Даром, что добряк. Зато Альфред меня нахваливал:

"Тебе не надо объяснять, ты всё знаешь сама. Ты достала важную информацию, начальство сказало пожать тебе руку". С его слов получалось, что раньше белорус руководил фирмой, которая строила для военных. Альфред говорил, что этот человек знаком с высшими военными чинами Беларуси. И что в Латгинии он неспроста, потому я теперь важнейший человек для контрразведки. "Ты патриот, цвет Латгинии, верю тебе как себе", – помню его фразу.

Когда русский паренёк довёл до ума машину, Альфред сказал предложить её белорусу. Дескать, продаю за треть цены, но знакомый покупатель всегда лучше. Так русский познакомил меня с тем белорусом, Бориславом из Минска. Тот любил отпускать шутки, смеялся искренне и громко, неуклюже запрокидывая голову. Говорил о барах и о роке, о латгинской погоде и наших казино, и ещё о парусниках на взморье. Но ни слова о военных. Он казался гулякой и балагуром, который ищет удовольствий и бредёт по жизненной дороге безо всякой цели. И эта беззаботность решительно не вязалась с обликом бывшего начальника.

Потом Альфред сказал, что работу нужно оформить официально. Объяснил: мои проблемы с автоисторией решают "большие люди". И чтобы решить, не доводя до суда, эти люди должны знать, что я своя. А потому нужно подписать бумажку: "это формальность, а бумажку потом можно сжечь". Конечно, я подписала, я верю Альфреду. Он приехал в парк на своем стареньком "Форде", достал из чёрной папки листок и ручку, продиктовал. Ничего сложного.

Потом Альфред познакомил меня с Евой и сказал, что она всему научит. Я ожидала увидеть бестию с дьявольским взглядом и кобурой на поясе. Но Ева оказалась приветливой и свойской. Она была полячкой по отцу, но яростной патриоткой, хотя бы на словах. Встречались в парках и скверах, которые она называла сама, садились на дальнюю лавочку и мило беседовали. Со стороны мы были как две подружки-сплетницы, и постепенно это становилось правдой.

Волосы у Евы длинные и прямые, совсем как у девушки, но в её светло-песочных локонах проскакивали сединки, и я сказала, что ей надо краситься чаще. Лицо было грубоватым и одуловатым – явно не портрет дворянки. Мы с ней были похожи, ведь Ева тоже любила джинсы и просторные свитера, а её юмор порой был жёсток. Она старше меня на 8 лет и немного полнее, так что я покрасивее. Мужа и детей нет, живёт одна. Тут её не понимаю, но в таких вопросах каждый решает сам.

На заре 90-х Ева работала в Польше, в варшавской гостинице, куда селили иностранных туристов. По легенде, она была в криминальной группировке, которой руководил грузин. Чем занималась на самом деле, Ева не сказала, да я и не спрашивала. Она приманивала нужных посетителей в баре на первом этаже, танцевала, пила и поднималась в номера. Когда настало время бежать из банды, ей помог человек из латгинского посольства. Так что Ева в своё время много чего повидала.

Небо женственно, ведь узор облаков никогда не похож на тот, что был минуту назад. Облака всегда в движении и каждую секунду рождают неповторимую картину. Такова и женская душа, всегда новая, всегда свежая. Зато мужчина – всего лишь заводная игрушка с потенцией. Накрутишь пружинку, отпустишь и нажимаешь кнопки. Эту нажмешь – будет гордиться, эту – поведёт в ресторан, а эту – займётся любовью. И мужская предсказуемость неплоха, потому что удобна.

Ева рассказывала, как заставляла ревновать. Как вычисляла извращенцев и снимала на видео. Как выуживала информацию и доводила до отчаяния. Почему в мобильнике не нужен интернет, какие фразы говорят зарубежные агенты и какие огурцы выращивает её мама – это я тоже знала от Евы. А ещё – какими фразами внушить мужчине значимость, какими его унизить и чем удержать кроме секса. Мы обнажали жизнь как качан капусты, и за каждым листом открывался другой, доселе неизвестный, приводя меня в всоторг. Мы были аквалангистами, что с фонарями в руках обшаривают айсберг, выхватывая лучами его подводную громаду, невидную досужим зевакам на берегу. Мне открывалось Тайное. Шагая по городу я ощущала, как сердце колотится и пятки отрываются от земли, и я становлюсь новым существом, которому доверено великое знание. Я была счастлива.

Ева советовала сразу пробовать на практике, и первым подопытным был мой беларус. Что-то из методов и впрямь работало, и отныне я была знакотом человеческих душ, а Борислав не подозревал. Мы занимались любовью в гостинице лишь 1 раз. Но теперь, когда я была посвящённой, это было захватывающе. Впрочем, о белорусских военных он молчал как рыба, да и покупать машину не спешил. Быть может, она была предлогом для лёгкой интрижки, но это неважно. На прохожих мужчин я теперь смотрела как бывалый патологоанатом, знающий смысл фразы "заглянуть в сердце".

Потом Альфред сказал, что пришло время вывести белоруса на чистую воду. И посетовал, что у меня нет дочки. Его план поражал простотой и казался увлекательным: в Старом городе есть шикарная квартира, и надо пригласить Борислава туда. Мне выдадут 12-летнюю девочку, которую представляю племянницей. Потом вдруг отлучусь из квартиры, оставив их вдвоём. "Дальше не твоя забота", – говорил Альфред буднично и доброжелательно. Я силилась понять, что же должно произойти, когда отлучусь. Но что-то подсказывало не спрашивать лишнего.

Я твердила себе, что происходящее забавно, я криво улыбалась в ответ на слова Альфреда. Я гнала от себя тяжёлые мысли, но внутри поднималось неуютное чувство, затем сменившееся щемящей тревогой. Постепенно я поняла замысел: Борислав останется в квартире с девочкой и его выставят педофилом, а раз это тяжкое преступление, он окажется в руках Альфреда. Но белорус был обычным холостым разгильдяем, прожигающим жизнь по дешевым латгинским ценам. Педофил из него был никакой, я же чувствовала. Стало и страшно, и брезгливо, и я подумала, что и сама – мама. Зато Альфред был непреклонен: "мы работаем с насильниками, убийцами, подонками, и поступать с ними надо справедливо". Только в чём была справедливость сейчас?

Потом Ева провела мне "детский" курс. Договорились, что увижусь с Бориславом в баре и позову на квартиру, продолжить праздник. Там приглашу в детскую комнату, чтобы он посмотрел на девчачьи вещи. Это даст ему настрой и расположит к моей "племяннице". Потом расскажу, что у неё уже есть мальчик, с которым платоническая любовь. Это должно вызвать лёгкую ревность и показать, что "племянница" уже в теме. Потом скажу фразу "у моей племянницы была первая менструация", чтобы слегка разбудить его фантазию. Затем сама девочка вроде бы вернётся домой, "с репетиции в школе". Она накрасится, сядет на ноутбуке решать тесты по английскому, а я попрошу Борислава помочь и сесть рядом с ней. Затем уйду в круглосуточный магазин и скажу, что вернусь минут через 40.