Чтение онлайн

шем, он обвиняет нас в том, что мы исказили смысл «Подража

ния Христу» *, этой сладостной книги, полной любви и мелан

холии; он посылает Труб а за своим экземпляром и показывает

эту книжку, похожую на гербарий, со множеством засушенных

цветов и с пометками на полях; повернувшись к окну, за кото

рым уже спускаются сумерки, он начинает гнусавить по-ла-

тыни, читая медленно, неожиданно изменившимся, поповски

елейным голосом, и закрывает книгу со словами: «О! Сколько

здесь любви... Этой сладости хватит на всю жизнь!»

И мы смеялись про себя, думая: уж не собирается ли этот

епископ епархии атеистов *, выступив против нашей книги,

лицемерно защищать религию!

24 марта.

Когда мы курим после обеда, суперинтендант рассказывает

нам, что он ищет участок земли, чтобы построить себе дом, где

он разместит свои вещи, свои ценности, где он будет жить, если

619

ему придется уехать из Лувра, — примерно на расстоянии парка

Монсо. Он говорит об участке в триста метров, по двести фран

ков за метр, общей стоимостью в шестьдесят тысяч франков,

о доме в сорок тысяч франков, с холлом, столовой, спальней,

без конюшни... И когда мы удивляемся дешевизне этой по

стройки, он замечает:

— О, Лефюель построит мне дом приблизительно за эту

цену, который простоит... лет двадцать! А так как у меня нет

наследника... Впрочем, я и хочу, чтобы мой дом не бросался

в глаза, чтобы весь комфорт был внутри... Он ничем не должен

отличаться от других, на случай революции.

Мы слушали его с некоторым удивлением. Нам кажется, что

если человек пользовался всеми выгодами какого-нибудь ре

жима, то его достоинство и в известной мере честь требуют,

чтобы он смело встретил все неприятности, связанные с паде

нием этого режима. <...>

Страстная пятница, 26 марта.

Странная вещь — поститься в тот день, когда распяли апо

крифического человека из Священного писания, и есть скором

ное в тот день, когда умерла ваша мать.

1 апреля.

В омнибусе рядом с нами — молоденькая крестьянка, как

видно только сегодня приехавшая в Париж, чтобы наняться

в прислуги. Она не может усидеть на месте. Напрасно она пы

тается принимать спокойные позы, сидеть сложа руки, — в этом

огромном, подавляющем ее Париже она, кажется, испытывает

какую-то непоседливую тревогу, робкое, но сильное волнение,

а в то же время ее охватывает любопытство, и каждую минуту

она поворачивает голову к открытому окну у себя за спиной.

Это маленькая толстушка в белом чепце. Как будто ее кусают

блохи, завезенные из деревни, она, как коза, трется о стенку

омнибуса спиной и бедрами, уже податливыми и похотливыми,

словно она уже готова покориться судьбе распущенной париж

ской потаскушки. Ошеломленная, как животное, которое везут

в вагоне, она покусывает ноготь, рассеянная, счастливая, не

сколько испуганная, что-то тихонько бормочет про себя, потом

зевает от усталости. <...>

3 апреля.

Суд присяжных. — Дело об убийстве на улице Монтабор.

Когда мы входим, перед нами неясный профиль обвиняе

мого с выступающей скулой, тень от которой падает ему на

620

щеку. Он дает показания на допросе, беспрерывно раскачи

ваясь, заложив руки за спину, словно они у него связаны,

словно его уже засупонили перед гильотиной.

Когда предъявляют кухонный нож, которым была убита

женщина, — неописуемо выражение его серых глаз, прячу

щихся под белесыми ресницами, угрюмый взгляд из-под при

щуренных век: глаза смотрят, не желая видеть.

Когда председатель суда велит ему рассказать, как было со

вершено преступление, он проводит рукой по лбу; на мгновение

его тусклое серое лицо краснеет; нервно передернув плечами,

он плюет на пол, вытирает губы платком; затем, запинаясь,

произносит несколько слов, снова проводит рукой по лицу,

опять открывает рот, — от волнения голос его прерывается. По

том вдруг он начинает рассказывать, и, как будто рассказ об

убийстве снова зажег в нем жажду крови, он жестами воспро

изводит свое преступление, выбрасывая вперед руку страшным

и гордым движением!

— Когда я ее ударил, она не упала, — говорит он, — я под

держал ее!

Во время свидетельских показаний он сидит, сгорбившись

за барьером, так что видны лишь его пальцы, запущенные в

волосы.

Только когда председатель спрашивает его: «В тот вечер,

по словам свидетеля, вы играли и вам невероятно везло?» — он

отвечает: «Да, невероятно везло», — каким-то странным тоном,

как будто считая, что преступление принесло ему удачу в игре.

Во время одного из свидетельских показаний в зале царит

взволнованная тишина: говорит его любовница, бедная, некра

сивая актриса из Батиньоля, худенькая, в черном платье,

в котором она ходит на репетиции; принося присягу, она под

нимает красную, отмороженную руку; скромным и мужествен

ным голосом это несчастное существо громко признается в

своей любви к человеку, сидящему между двумя жандармами;

великие муки женщины придают этой бездарной актрисе ка

кое-то величие на этой трагической сцене.

Прокурор произносит обвинительную речь, и подсудимый

впервые слышит слова: высшая мера наказания. И теперь в