Чтение онлайн

вильоне Катин а *, куда нас пригласила принцесса, чтобы из

бавить от шума, преследовавшего нас дома, — и сегодня про¬

буют колокола, которые она недавно подарила здешней церкви.

Священник велит звонить в них только по десять минут каждые

четверть часа!

633

Быть больным и не иметь возможности болеть у себя дома,

таскать свои страдания и свою слабость с места на место, то в

снятый вами дом, то в дом, куда вас пригласили пожить друзья!

10 ноября.

Несмотря ни на что, работаем над «Гаварни». <...>

14 декабря.

Все духовные страдания превратились из-за нервной бо

лезни в страдания физические, и кажется, что телом ты во вто

рой раз мучишься от того, что однажды уже мучило тебе

душу. < . . . >

ГОД 1 8 7 0

1 января.

Сегодня, в день Нового года, ни одного гостя, ни одного из

тех, кто нас любит, ни души: с нами только одиночество и

страдание.

5 января.

Этой ночью ворочался с боку на бок, не в силах забыться

сном, и развлекал себя, оживляя в памяти далекие картины дет

ства.

Я вспомнил Менильмонтан, этот замок, в свое время пода

ренный герцогом Орлеанским одной оперной танцовщице, а

впоследствии перешедший в наследственное владение нашей

семьи, где жили мои дядя и тетя де Курмоны, г-н Арман Ле-

февр с женою и моя мать, пользовавшаяся дружбой обеих дам.

В моих мыслях вставали старинный театральный зал, роща,

полная всяких страхов, где были похоронены родители моей

тети, беседка в стиле греческого храма, — дамы поджидали там

возвращения мужей из Министерства иностранных дел или из

Высшей счетной палаты; вспомнился мне старый садовник,

грубиян Жермен, запускавший граблями в тех, кого ловил за

кражей винограда. Как живой встал в памяти дядюшка моей

тети, занятный старый чудак, — он всегда возился в глубине

сарая, пытаясь сделать трехколесную повозку-самокат. И за

мок, и сад, и роща представлялись мне большими-большими,

как все, что мы видели глазами ребенка.

Затем я перенесся воображением к своей ранней юности, к

поре моего пребывания в Орлеане, у дяди Альфонса *, — он рож

ден был стать каким-нибудь монахом-ораторианцем, но обстоя

тельства заставили его заняться торговой деятельностью в Анг

лии; доведенный чуть не до разорения своим компаньоном,

635

уехавшим в Ост-Индию, он удалился на покой в свое именьице

в Луарэ, захватив с собою томик Горация, цепочку от ча

сов. < . . . >

10 января.

Замешательство, смятение, нечто вроде ужаса — вот что

я, несчастное, нервное создание, испытываю теперь при виде

толпы.

После многих-многих месяцев я снова берусь за перо, вы

павшее из руки моего брата. Сначала я хотел было прервать

этот дневник на его последних записях, на той записи, где уми

рающий оглядывается на свою юность, на свое детство...

«К чему продолжать эту книгу? — думал я. — Моя литератур

ная карьера окончена, мои литературные замыслы умерли...»

Сегодня я думаю так же; но я испытываю некоторое облегче

ние, рассказывая самому себе об этих месяцах отчаяния, об

этой агонии, — быть может, со смутным желанием увековечить

ее душераздирающую муку для тех, кому дорога память о нем.

Зачем? Я и сам не могу объяснить, но это своего рода одержи

мость... И вот я снова берусь за дневник и пишу его по отрыв

кам, набросанным в ночи, полные слез, по отрывкам, похожим

на крики, в которых находит облегчение мучительная физиче

ская боль.

Поздним вечером мы в молчании гуляли по Булонскому

лесу. Он был грустен как никогда. Я сказал ему: «Что поде

лать, дружок, допустим, тебе понадобится год, ну два года,

чтобы поправиться, но ты же молод, тебе нет и сорока лет.

Разве не останется у тебя достаточно времени, чтобы строчить

книжицы?»

Он взглянул на меня, словно удивленный, что его тайные

мысли разгаданы, и ответил, отчеканивая слова: «Нет, я чув

ствую, что никогда уже не смогу работать... Никогда!» И как я

ни пытался его ободрить, он все повторял эту горестную фразу,

и все более раздраженным тоном.

Эта вчерашняя сценка болезненно отозвалась у меня в серд

це. Всю ночь не выходили у меня из памяти его лицо, его дви

жения, его голос, выражавшие затаенное отчаяние. Бедный

мой. Я понял, чем объяснялась его одержимость работой в ок

тябре и ноябре, когда я не мог оторвать его от письменного

636

стола, когда он с утра до ночи, отказываясь передохнуть, не

щадя своих сил, трудился над последней книгой, на которой

должно было стоять его имя. Писатель с неутомимым рвением

торопился выжать все, что возможно, из немногих часов, остав

ленных его разуму и таланту, готовым угаснуть.

Мне вспоминается, как однажды утром в Трувиле он, еще

лежа в постели, прочел мне последнюю главу из нашей книги

о Гаварни. Он сочинил это в бессонную ночь. Не могу выра