Чтение онлайн

пальцами седые волосы старика, падающие на воротник. Оча

ровательная группа — эти двое в аллее.

644

11 июня.

Сегодня утром он, как ни силился, не мог припомнить ни

одного заглавия своих романов...

Да, вот до чего он дошел, и все же он еще владеет двумя

замечательными способностями: умением метко охарактеризо

вать случайного прохожего и подобрать тонкий эпитет для пе

редачи окраски неба.

Сегодня вечером он так мучительно растрогал меня. Мы

кончали обед в ресторане. Гарсон принес нам полоскательную

чашку. Брат, беря ее, допустил небольшую неловкость. Ко

нечно, такой пустяк не заслуживал внимания, но на нас в эту

минуту смотрели, и я сказал несколько раздраженно: «Прошу

тебя, дружок, быть поосторожнее, иначе мы будем вынуждены

отказаться от ресторанов». Тут у него потекли слезы из глаз,

он воскликнул: «Но я же не виноват, я не виноват!» — и про

тянул мне через стол свою дрожащую, скрюченную руку.

«Я не виноват, — все повторял он, — я знаю, сколько огорчений

я причиняю тебе, но я часто хочу и не могу» (так именно он

выразился). И его горестное пожатие как бы говорило: «Про

сти меня».

Мы оба заплакали, прикрыв лица салфетками, на глазах

удивленных посетителей.

Да, повторяю, если бы бог дал ему умереть, как всем людям,

у меня, быть может, хватило бы мужества перенести это; но

видеть, что он обречен на такую смерть, постепенно отрываю

щую от него все, чем я так гордился, — это свыше моих сил.

Я не мог прийти в себя от изумления, не верил своим гла

зам и ушам. Сегодня, неожиданно вернувшись из Италии, Эду

ард Лефевр де Беэн явился к нам завтракать. При виде това

рища детских лет Жюль преобразился, в нем словно вновь про

будилась жизнь. Он разговорился, вспоминал имена давних

знакомых, события прошлых лет — все, что я уже считал по

гребенным в его памяти. Он говорил о своих книгах! О чем

бы ни шла речь, слушал внимательно, с удовольствием, — каза

лось, его мрачное я навсегда оставило его. Мы с радостью слу

шали его и на него смотрели.

Я проводил Эдуарда до экипажа. Дор огой он говорит, что

приятно изумлен состоянием здоровья Жюля, — судя по пись

мам своей матери, он ожидал худшего; в эту минуту оба мы

645

верим в чудо, и с губ наших срываются слова: «Он поправится,

он выздоровеет».

То была лишь краткая минута. Я оставил брата в саду.

По возвращении, еще полный надежд, зародившихся у меня и

Эдуарда, я застаю его в позе пугающей неподвижности —

взгляд устремлен в землю, соломенная шляпа надвинута на

глаза. Заговорил с ним, он ничего не ответил... Он сидел под

сенью цветущего розового куста, и до чего же глубоко погружен

был в печаль, в какую-то новую, мне еще незнакомую печаль!

То была уже не его привычная печаль, в которой чувствовался

оттенок ожесточенности, несколько охлаждавшей мое нежное

сострадание; то была огромная, беспредельная, гнетущая,

безысходная скорбь, — подобная томлению души по пути на

свою Голгофу и изнеможению в Гефсиманском саду.

Я в молчании просидел возле него до позднего вечера, не

решаясь заговорить с ним, не решаясь расспрашивать.

Воскресенье, 12 июня.

Чувствуя, что мне необходимо избыть свое отчаяние в оди

ночестве, я ненадолго оставил брата в саду и отправился по

бродить возле соседней дачи; но очень скоро звон тарелок,

смех детворы, визгливая веселость женщин, счастливое на

строение этой публики, обедавшей под открытым небом, про

гнали меня обратно. И мне бросился в глаза под плющом над

калиткой нашего сада «№ 13».

Ночь с субботы 18 июня на воскресенье.

Два часа ночи. Встаю, чтобы сменить Пелажи у изголовья

моего дорогого страдальца, который уже с четверга, с двух ча

сов дня, так и не приходит в себя, так и не обретает дара речи.

Мне слышно его прерывистое дыхание, мне виден под поло

гом кровати его неподвижный взгляд. Рука его, поминутно со

скальзывая с постели, задевает меня, он пытается сказать что-

то, но издает какие-то невнятные, отрывистые звуки, ничего

нельзя разобрать. Скользя над черными купами деревьев,

льется в открытое окно и струится по полу металлическое сия

ние ярко-белой луны — луны из таинственной баллады. В зло

вещей тишине раздается только тиканье часов с репетиром, —

они принадлежали еще моему отцу, а теперь по ним я проверяю

пульс у его младшего сына. Несмотря на троекратный прием

брома в четверти стакана воды, он ни на минуту не забывается

646

сном и беспрерывно — справа налево — мотает головой, в ко

торой стоит бессмысленный шум, вызванный параличом мозга,

а с его полусжатых губ срываются неясные звуки, обрывки слов

и фраз, сначала выговариваемые с силой, затем замирающие,

подобно вздохам... И вдруг я отчетливо услышал, как в отда

лении завыла собака, — завыла к смерти.

Наступает час дроздов, тот час, когда они свистят в блед

неющем небе, а тут, под пологом, эти лихорадочно блестящие

полузакрытые глаза все еще не спят, хотя в своей неподвиж

ности и кажутся уснувшими.

Позавчера, в четверг, он читал мне «Замогильные записки»

Шатобриана — только в этом бедный мой мальчик и находил

еще некоторое удовольствие и развлечение. Он выглядел очень

утомленным, читал плохо, и я спросил, не лучше ли отложить