Чтение онлайн

Каждый вечер служанка прочитывала ему это, и он повто

рял за ней, молитвенно сложив руки.

Мрачный гротеск, скажете вы. А что это по существу, как

не молитва, только ничем не приукрашенная, в прямом своем

значении!

Каждый раз, когда я прохожу в Париже мимо магазина

алжирских товаров, я переношусь в самый счастливый месяц

моей жизни, — дни, проведенные в Алжире *. Какой ласковый

свет! Какой ясностью дышит небо! Какой климат! Вы словно

купаетесь в радости, насыщаетесь невыразимым счастьем, кото

рое тает во рту! Сладость бытия пронизывает, наполняет вас,

и жизнь превращается в одно только поэтическое наслаждение

жизнью.

Запад никогда не давал мне подобного ощущения; только

там, на Востоке, я пил этот райский воздух, этот волшебный на

питок забвения, эту изливаемую отовсюду воду Леты, отни

мающую память о парижском отечестве!.. И, отдаваясь чувству,

я снова вижу за грязной парижской улицей, по которой иду и

которой не замечаю, один переулочек, облупившуюся штука

турку на домиках, разбитую и расшатанную лестницу, смоков

ницу, черной змеей изогнувшуюся над террасой... И, сидя в ко

фейне, я снова вижу перед собой выбеленный известью погреб

со сводчатым потолком, столик, и на нем банку, где в слабых

отблесках стекла медленно кружатся золотые рыбки; два высо

ких светильника, которые, угасая, вдруг ярко вспыхивают и на

секунду вырывают из темноты бесстрастные, неподвижные фи

гуры арабов. Меня убаюкивает гнусавая музыка, я разгляды

ваю складки бурнусов. Из кофейной чашечки восточное «Вку

шай с миром!» проникает в самую глубину моей души. Я вслу

шиваюсь в невыразимо приятную тишину своей мысли, в

смутный далекий напев моих грез — и вот уже кажется мне, что

во рту у меня не сигара, а трубка, и что кольца дыма от нее

поднимаются прямо к потолку кофейни «Жираф».

78

20 мая.

<...> Как-то на улице портной Дюран сказал Баше: «Да

оставьте вы разговоры про эти фраки и прочее. Я портной только

у себя дома!»

Да, портной этот — светский человек; он любитель литера

туры, он возомнил себя докой в музыке, рассуждает о Чима-

розе, сравнивает Россини с Мейербером, высказывает мнения,

словно у него и впрямь есть свои идеи, вкусы, пристрастия; уве

шал свою гостиную безымянными холстами, которые уже окре

щены с помощью его друзей; под каждым холстом он велел вы

ложить большими выпуклыми буквами имена — «Рафаэль»,

«Рубенс» и т. д.

Полагая, что ковры — это роскошь приличного дома, он за

вел себе такие, в которые можно погрузиться до пояса. В гости

ной у него чудесная коллекция восточных трубок, и курит он их

по-восточному — предаваясь неге.

У Дюрана — абонемент в Итальянскую оперу: * в былые

времена он не напоминал Люмле о его счете в три тысячи фран

ков. Люмле, став директором театра, оплатил этот счет, а в

придачу предоставил ему абонемент. Его сосед по театру — Фи

ларет Шаль, который уж целый год беседует с ним, не зная, с

кем имеет дело, и принимая Дюрана за дилетанта.

Гэфф приходит к нему, делает комплименты его вкусу, рос

кошной обстановке; такая слава льстит Дюрану. Это происхо

дит во времена «Эвенман» *. Гэфф пополняет свой гардероб и

попутно очаровывает Дюрана, восхищаясь его ориентализмом:

тот, мол, достоин быть оттоманским владыкой...

Каждый день, к четырем часам, у Дюрана собирался кру

жок — несколько молодых людей из Латинского квартала, ко

торых он одевал, и Гэфф, занимающий почетное место. Дюрана

он называл Дурандурсом, и это просто завораживало послед

него. В один прекрасный день Дюран уже не помнил себя от

радости и гордости: как же, ведь Гэфф соблаговолил написать

свой фельетон у него дома. Дюран отважился даже на критику:

«А знаете, одно слово в вашем фельетоне меня шокировало.

Ведь у меня превосходный слух: вам известно, какой я цени

тель музыки?» — «Да, да, возможно, вы правы... вполне воз

можно». Понаторевший в литературе Дюран говорил тогда:

«Ведь я — Гюго в области кройки и шитья. Занявшись цезу

рой, господин Гюго совершил революцию в кройке стиха, я же

79

совершил ее в кройке одежды», и т. п. О Гэффе он изъяснялся

так: «Парень мне нравится! Талант! Далеко пойдет!»

Таковы этот художник во дворянстве и портной в роли ме

цената. < . . . >

«Он верит в бога, в деву Марию, в конституционную си

стему, в человеческую добродетель, во Французскую Школу, в

женское целомудрие, в Институт, в политическую экономию!»

Для женщины религия не есть устав, которому добровольно

подчиняется мужчина; для нее это цветение любви, повод к

проявлению романтической преданности. Для молодых деву

шек это душевное излияние, дозволенное законом, это офи

циальное разрешение на экзальтацию, позволение иметь ро

маны, пусть мистические; и если духовники слишком снисхо

дительны, слишком человечны, девушки бросаются к другим,

к суровым, которые, заставляя страдать, вносят в их спокойное

существование искусственные чувства, — и в глазах самих муче

ниц страдания эти приобретают нечто захватывающее и сверх

человеческое.

Среди моих родственников есть любопытный тип выско

чек — супруги Лефевры; Лефевр — шурин моего дяди. Вот

история этой четы. Сперва они — просто мелкие буржуа.