Чтение онлайн

бачки. Молочная — блузники в двух подвальных комнатах, раз

деленных аркой; на стойке ряды кофейных чашек грубого

фарфора. Вдоль другой стороны улицы — другая стена, похо

жая на стену огромной казармы, наугад, без всякой симметрии,

продырявленная светящимися окнами разных размеров, словно

здесь приложил руку советник Креспель; * одни из них до по

ловины прикрыты ставнями, другие задернуты розовыми зана

весками. Все окна нижнего этажа забраны железными решет-

88

ками. Несколько мальчишек на улице. Шлюхи, вышедшие на

промысел в шляпах и черных шелковых пелеринах, накинутых

на бумажные платья. Время от времени хлопанье двери с подве

шенной гирей, — двое-трое мужчин переходят улицу, направля

ясь в кабачки. За театрами — вывеска кабачка: на голубом фоне

белый Пьерро, над головой у него надпись: «Настоящий Пьерро».

Вандомский пассаж; торговля картинами; невообразимые

пастели; к стеклу прилеплена бумажка с надписью от руки

«Картины на экспорт ст оят здесь на двадцать пять процентов

дешевле, чем в любом магазине Парижа». — В пассаже прямо

на досках лежат развалом книги по двадцать пять су. — Уны

лая парикмахерская с восковой фигурой: маленькая девочка с

букетиком в руке, печальная, слово воспитанница мадемуазель

Дуде *. Ей полагается вертеться. Пружина сломана. Дальше,

поблизости от Вандомской улицы, — модный магазин, пустая,

грязная, угрюмая лавка; там темно; на медном перильце —

грязная серая занавеска, по одну сторону от нее — побуревшая,

когда-то розовая шляпка, а по другую, на подставке, предна

значенной для другой шляпки, — старая размотанная лента.

Август 55.

Беседа с Гаварни на Выставке изящных искусств. «Курбе?

Да там нет ни одной его картины, ни одной!» * Безмерное пре

зрение ко всем нашим художникам, безмерное восхищение

древними. «Словно ширмы размалевывают; смахивает на туа

летную бумагу или на обои! И вдобавок найдутся люди, кото

рые в разговоре с буржуа назовут все это сверхнатурализмом!

Мы переживаем поистине византийский упадок Слова, говоря

щие искусства стали косноязычны».

О Делакруа: «Это человек, всей душой преданный мазку, и

мне думается, что мазок сыграл с ним злую шутку».

20 августа.

Узнал из «Иллюстрасьон», что в Страсбурге от апоплекси

ческого удара скончался Анри Валантен.

Валантен был невысок, коренаст, шея короткая, широкий

приплюснутый нос, в лице что-то калмыцкое. Облик его был

тяжеловат, движения неловки. Живя в Париже, он оставался

крестьянином, уроженцем своего края, говорил всегда с вогез-

ским акцентом.

Это был славный толстяк, не без хитринки, мало располо

женный к элегической грусти. Великий труженик, он работал

89

с утра до пяти-шести часов вечера; любил грубые удовольст

вия, пиво, вино, водку. Изрядно хватив, он объявлял своим

характерным голосом: «Братцы, я готов!» Любил хорошо по

есть и почти каждый вечер обедал у Рампонно. Это была на

тура цельная, резкая, бесцеремонная. Свое дружеское рукопо

жатие он сопровождал обычно тычком в бок.

Помню, невероятно смешон был Валантен в костюме эль

засца, надетом по случаю бала в Опере; * на голове — большая

меховая шапка, через всю спину — щегольские красные лямки.

Казалось, этот увалень вот-вот затирлиликает, как сказал бы

Гейне.

Я бывал у него на улице Наварен, сперва в самом ее начале,

где он снимал маленькую квартирку, потом в его мастерской

на верхнем этаже другого дома, ближе к середине улицы. С тер

расы был виден весь Париж. В мастерской висело «Галантное

празднество» Ланкре и, рядом с большим Калло, офорт «Га

лантной беседы», в голубой рамке. Целую стену занимали эль

засские и пестрые испанские костюмы: среди прочего здесь хра

нилась наколка из цветов, доставшаяся ему от одной мадрид

ской танцовщицы. Было еще много всякой всячины: череп,

бронзовые лампы и т. п. По росту, словно воспитанницы пан

сиона, на столе стояли бесчисленные доски для гравюр, — неко

торые с уже законченными гравюрами, — закрытые листками

папиросной бумаги; а в старом фаянсовом блюде лежала связка

великолепно обкуренных трубок.

Его вечным собутыльником был огромный немец по имени

Хаффнер; этот колорист, работающий только с натуры, был не

досягаем в изображении грядок с красной капустой. Днем его

почти всегда видели возле Валантена. Сразу после завтрака,

уже успев нализаться, он, приняв позу дядюшки Шенди, зна

комую мне по старой иллюстрации к роману Стерна, и, подпе

рев многослойный подбородок тростью, до самого обеда мутным

взором следил за работой своего друга. Однажды вечером они

приплелись ко мне, оба под хмельком. Зрелище было велико

лепное. Хаффнер, отупевший до степени прусского капрала,

закрыв глаза, сонно покачивал головой. Рот Валантена растя

гивался в широкой улыбке, над которой, в свою очередь,

улыбались узкие щелочки глаз. Это было грузное блажен

ство.

Одна из наших последних встреч с ним произошла в «Боль

шом балконе» *, — он высоко ценил подававшуюся там выпивку

и закуску. Мы говорили ему, что можно было бы сделать вели

колепные наброски Парижа, запечатлеть Мабиль, морг, кабачок

90

Центрального рынка и т. д., — словом, дать картину Парижа,