Чтение онлайн

Жена — очаровательная креолка. Муж, сын дипломата, посту

пает на службу в министерство иностранных дел, откуда его

вскоре увольняют за нерадивость и непоявление на службе в

течение всего лета. Семейство живет, как живут те обыватели,

которые проедают свои средства и постепенно разоряются на

всякого рода мелких вложениях. Они устраивают приемы, при

глашают к себе большое общество. У жены самые великолеп

ные туалеты во всем Париже, четверть абонемента на ложу в

Опере — расточительство, недоступное пониманию дорогой моей

матушки, которая, при таких же доходах, за всю свою жизнь

не могла решиться сшить себе бархатное платье.

Настает сорок восьмой год. Семейство было на грани разо

рения. Но революция выручает. Господин де Люрд, друг Ле-

февра, рассказывает о нем Ламартину, озабоченному тогда при

исканием для посылки за границу людей, умеющих осторожно

улаживать дела. И вот благодаря начатой им книге «Европей

ские кабинеты министров», за которую, втершись в доверие к

Пакье, он уже успел получить при Луи-Филиппе крест, Лефевр

неожиданно становится посланником в Карлсруэ. Затем, на

80

волне Империи, он взмывает к посту полномочного представи

теля в Мюнхене, а оттуда переносится в Берлин. К несчастью,

здесь он не пришелся по душе королю прусскому, хранившему,

должно быть, воспоминание о Фридрихе Великом, который обо

жал гренадеров шести футов ростом, — а Лефевр, при всех своих

регалиях был просто-таки мальчик-с-пальчик, хоть носи

его в кармане. И вот он опять государственный советник,

а однажды чуть-чуть не становится министром иностранных

дел.

Такие успехи совершенно опьянили и ослепили этих обыва

телей. Сан посланника просто вскружил им головы. Когда мы

обедаем у них, — мы, близкие люди, друзья детства, — они начи

нают обращать на нас внимание только к десерту. С тех пор

как сын получил должность атташе, мать не говорит ему «ты».

После обеда она берет газету и делает вид, что читает, в позе

королевы, оказавшейся в непривычной обстановке. Она утом

лена собственной любезностью и величием, которые приходится

постоянно демонстрировать при европейских дворах. Отец

молчит так, словно в его молчании заключены судьбы государ

ства, а в его усмешке — судьбы всей Европы. Сын без конца

спрашивает, принесли ли почту. Он признает только слугу-

немца, не говорящего по-французски, — боится, как бы осталь

ная прислуга его не испортила. Для сына не существует дру

гой книги, кроме «Пармской обители», этой библии дипломата,

где Меттерних представлен в образе Моски. Он называет слугу

лакеем. Жалуется, что на бульварах слишком много народу и

что все эти людишки мешают ему дышать чистым воздухом.

Отец хлопочет о том, чтобы сын его изменил фамилию: доби

вается для него новой, составленной из частицы «де» и назва

ния одной фермы, которой он владеет только в четырнадцатой

части. В своем загородном доме Лефевры завели аиста, по

скольку это птица геральдическая.

У Эдуарда — он и есть сын — был в Мюнхене учитель Дан-

ремон, который, приходя к своей любовнице, приносил с собой

ее вставную челюсть, а уходя — забирал, чтобы любовница ему

не изменила. < . . . >

Т Е А Т Р

Господин Хильтбруннер, директор «Театральных развлече

ний», разговаривает с архитектором Шабуйе:

— Сударь, мой театр — настоящий бордель!

— Ну, что вы!

6 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

81

— Да, да, сударь, мой театр — настоящий бордель! * Очень

просто. Я плачу своим актрисам всего пятьдесят — шестьдесят

франков в месяц: больше не могу, мне один наем помещения

тридцать тысяч стоит. Мужчины у меня получают не больше

женщин. Все они сутенеры и сводники. Частенько какая-ни

будь актриса приходит сказать мне, что пятидесяти франков ей

не хватает, что ей придется подцеплять в зрительном зале муж

чин по пяти су... Но меня это не касается: мне одно помещение

стоит тридцать тысяч! <...>

ГОД 1855

Январь.

Встретил женщину, которая была моей любовницей в стар

ших классах коллежа, женщину, которую я страстно желал и

которая на три дня стала моей... Я вспоминаю ее такой, какой

она была тогда, на улице Исли, в маленькой квартирке, где

солнце порхало и пристраивалось то там, то сям, словно птица.

Утром я открывал водоносу. Она, в своем маленьком чепчике,

выходила из дому, чтобы купить две котлеты; она поджари

вала их, раздевшись до нижней юбки; мы завтракали на

краешке стола, сервированного единственным мельхиоровым

прибором и общим стаканом. Тогда еще встречались такие де

вушки; под кашемиром билось сердце гризетки: однажды она

попросила у меня четыре су, чтобы сходить на бал Мабиль *.

И вот я встретил ее: ну конечно, это она, ее глаза, которые

мне так нравились, ее маленький носик, губы, плоские и крас

ные, словно приплюснутые долгим поцелуем, ее гибкая та

лия — она и все-таки не она. Миленькая потаскушка остепени

лась. Состоит в постоянной связи с фотографом, все у нее как

у людей. Так и видно, что жизнь ее заполнена хозяйственными

заботами, на челе — тень сберегательной кассы. Следит за стир

кой, за кухней, совсем как законная супруга, ворчит на слу

жанку, учится игре на фортепьяно и английскому языку. Под