Чтение онлайн

Пока я обедаю у Сишеля, отдыхая душой и телом, к моим

хозяевам в половине одиннадцатого ночи почти силой вры

вается интервьюер, который тщетно искал меня днем в Отейле:

пришлось затопить камин, зажечь лампу в малой гостиной и,

уступая его настояниям, беседовать с ним целый час об «Ан-

риетте Марешаль».

Вторник, 3 марта.

Проснувшись, читаю в «Эвенман» статью, вежливая и даже

почтительная форма которой не может скрыть тайную не

приязнь.

За этой статьей следует другая — передовица в «Голуа»,

призывающая республиканцев вновь освистать сегодня вечером

нашу пьесу и подписанная Шарлем Дюпюи, одним из тех, кто

поставил свое имя под манифестом от 7 декабря 1865 года; *

в этом манифесте упомянутый суровый эрудит изъяснялся сле

дующей удивительной прозой:

«Мы умеем смять костлявой рукой косынку у старушки

Музы, а если придет охота посмеяться, то и ухватить за хвост

глухого сатира, влюбленного в веселье и проказы. Но разве это

причина, чтобы не кричать фу!, когда пытаются забрызгать

грязью искусство? Нет, мы не желаем видеть его одеяние ви

сящим на гвозде в лупанаре, видеть, как Муза, в растерзанном

платье, с клеймом Бесстыдства на челе, уходит неверной по

ходкой, оступаясь в сточные канавы и монотонно бормоча

безымянные, бессвязные стихи, в которых ничего нельзя обна

ружить: ни правды, ни стиля, ни вдохновения!»

В самом деле, смешно, что призыв этого Шарля Дюпюи

напечатан в подлинно консервативной газете, — газете, принад

лежащей Мейеру, человеку из еврейского высшего общества!

Ну что же, видно, так нужно, чтобы вокруг нашего имени

358

до конца жизни последнего из двух братьев велась борьба и чтобы

я, даже пользуясь преимуществами моих давно исполнившихся

шестидесяти лет и под их защитой, не мог добиться успеха,

который не оставил бы привкуса горечи во рту, — успеха, кото

рый не нанес бы раны моему нравственному я. Любопытно, как

долговечны эти ненависть и злоба в литературных кругах. Они

выбросили нас за двери театров, где, несомненно, мы могли бы

кое-что сделать, — и кое-что новое, — они убили моего брата...

И эти люди не сложили оружия...

В сущности, от этой статьи в «Голуа» у меня душа ушла

в пятки. Ибо если сегодня вечером раздастся несколько свист

ков, то, учитывая скрытое недоброжелательство большинства

моих собратьев по перу, которые будут присутствовать в зале,

партия проиграна; значит, опять провал! Так или иначе, я

боюсь сегодняшнего вечера и укладываюсь в постель до самого

обеда: к этому средству я прибегаю во время крупных жизнен

ных неприятностей. Уснуть мне не удается, но в моей темной,

с задернутыми на окнах занавесями, спальне на меня нисхо

дит какое-то оцепенение, и причина моей тревоги начинает

представляться мне не такой уж определенной, а более рас

плывчатой, туманной.

Пять часов. Я намеревался сначала пообедать в правобе

режном ресторане, где мог быть уверен, что не увижу ни одной

живой души из моих знакомых, а потом — слоняться до девяти

часов по пустынным улицам вокруг Одеона. Но дождь льет как

из ведра, и собственное мое общество печально и невыносимо

для меня: мне хочется прожить время до начала спектакля с

людьми, которые меня любят.

Итак, я в фиакре, идет проливной дождь, лошадь хромает,

кучер не знает дороги, я проезжаю унылыми улицами, где

вдруг, над лавочкой, как сквозь мутную воду заброшенного

аквариума, различаю, при мигающем свете словно простужен

ного газового фонаря, вывеску: Фирма Дье 1, починка всевоз

можных бандажей... «Не дадите ли вы мне тарелочку супа?» —

обращаюсь я к супругам Доде, войдя в кабинет мужа. И вот

я наслаждаюсь сердечной теплотой, дружескими объятиями

этого дома; и мы обедаем на краешке стола, где уже сервиро

ван ужин в честь возобновляемой на сцене «Анриетты Маре-

шаль».

Я предоставляю супругам Доде одним войти в Одеон. Сам

я брожу вокруг сияющего огнями здания, освещенного

1 D i e u — по-французски значит бог.

359

a giorno 1, не осмеливаясь входить туда до окончания первого

акта, который внушает мне сильные опасения, и размышляя

о принцессе. Она всегда остается принцессой и не пожелала

удовольствоваться первой ложей, а потребовала литерную, и я

представляю ее себе, осыпаемую бранью и оскорблениями

среди этого шума, порой, словно с порывом ветра, доносяще

гося до меня сквозь закрытые двери и окна театра.

Наконец, десять раз обойдя вокруг Одеона, я уже не могу

больше выдержать: я решаюсь толкнуть то и дело хлопающую

дверь в актерском подъезде, поднимаюсь по лестнице и спра

шиваю у Эмиля: «Ну, как настроен зрительный зал?» — «Пре

восходно!»

Ответ успокаивает меня только наполовину, и я, все еще

задыхаясь, спускаюсь за кулисы, где нестройный шум аплоди

сментов из зала кажется мне в первую минуту свистками. Но

только на мгновение: это действительно аплодисменты, беше

ные аплодисменты, под которые падает занавес в первом дей

ствии.

Так же отлично проходят и остальные действия, но чуть

холодновато принимается второе, которое было самым удачным