Чтение онлайн

Воскресенье, 6 июля.

Да, они заставляют призадуматься, — как правильно заме

чено в одной из утренних газет, — эти русские нигилисты *, эти

бескорыстные мастера уничтожения, обрекающие себя на

жизнь, полную лишений, нищеты и преследований во имя

своего дела смерти, — и притом не ожидая награды ни в этой,

ни в будущей жизни, а словно повинуясь одному лишь ин

стинкту, животной потребности разрушения! < . . . >

Понедельник, 7 июля.

Отъезд в Шанрозе.

Среда, 9 июля.

< . . . > Беседуем на террасе о Гюго, и г-жа Локруа сооб

щает некоторые подробности его жизни на Гернсее. Летом Гюго

поднимался очень рано, в три часа утра, и работал до полудня.

После полудня — только чтение газет, ответы на письма, кото

рыми он занимался лично — секретаря у него никогда не

было, — и прогулки. Характерная черта: строжайшая упорядо

ченность жизни. Например, ежедневно двухчасовая прогулка, и

всегда по одной и той же дороге, чтобы ни на минуту не опоз

дать; г-жа Локруа изнемогала от необходимости видеть один

и тот же пейзаж, а Гюго ей говорил: «Мало ли что может

нас задержать, если мы выберем другую дорогу!..» Все ложи

лись спать в половине десятого, по выстрелу из пушки, хозяин

дома требовал, чтобы к этому времени все уже были в постели,

и сердился, когда узнавал, что г-жа Локруа еще возится в своей

комнате.

Человек железной выносливости — вот каков был Гюго; до

последних дней он не потерял ни одного зуба и в год смерти

еще разгрызал своими старыми зубами абрикосовую косточку...

А глаза! Он работал на Гернсее в стеклянном фонаре без

штор, который был так залит светом, что можно было ослепнуть

и плавились мозги в черепе. < . . . >

Четверг, 10 июля.

<...> Ризенер, которая все никак не выйдет замуж —

сначала она дала обещание Тиссо и позволила ему надстроить

в доме еще один этаж для их будущих детей, а потом отка

зала, — в настоящее время, как и некоторые другие юные «ста

рые девы», подражает мне и использует свое близкое знаком

ство с Шенаваром, чтоб выудить у него воспоминания о жи-

498

вописи; и вот сегодня она рассказала нам занятную историйку

о Коро.

Коро пришел к Дюпре и очень тепло отозвался о картинах,

развешанных по стенам ателье; Дюпре прервал на середине его

похвальную речь следующими словами: «Я должен сказать, что

те три картины, которые вы больше всего похвалили, принад

лежат не мне... Они написаны одним молодым человеком, с ко

торым вас нужно свести». Этим молодым человеком был Руссо.

И Коро, выходя из бедной мастерской Руссо, сказал Дюпре:

«За этой дверцей живет наш с вами учитель». <...>

Четверг, 31 июля.

Сегодня утром Доде искренне, как мне показалось, хвалил

меня за «Дневник»; он сказал, что был поражен силой и вели

чием моего писательского мастерства. < . . . >

Пятница, 1 августа.

Время от времени я испытываю усталость от ведения

этого дневника; но в дни душевной вялости, когда утомление

дает себя знать, я говорю себе, что должен обладать энергией

тех людей, которые, умирая во льдах или под тропиками, про

должают вести свои записи, ибо история жизни XIX века, ка

кой я ее описываю, будет действительно интересна для других

веков. <...>

Понедельник, 4 августа.

Думая о сказочных открытиях нашего века, таких, как фоно

граф и т. д. и т. д., я спрашиваю себя, не откроют ли будущие

века что-либо еще более сверхъестественное; например, многие

книги древности утрачены; так, может быть, в научной кухне

найдут средства возродить в черепной коробке египетской му

мии либо какого-нибудь другого мертвеца давних времен па

мять о книгах, прочитанных обладателем этой черепной ко

робки. < . . . >

Среда, 24 сентября.

У принцессы я рассматриваю небольшой кедр деодору, его

косматые веточки, которые причудливо располагаются друг над

другом; все укорачиваясь к верхушке, — и вдруг меня озаряет

мысль, не послужило ли строение этого деревца образцом для

пагоды, для всего китайского зодчества, так же как сомкнув

шиеся сводом ветви в аллее высоких деревьев якобы подска

зали архитектуре стрельчатую арку. <...>

32*

499

Вторник, 7 октября.

За обедом у г-жи Сишель беседую с каким-то русским, ка

мергером императора, который утверждает, что Тургенев —

не истинный русский, что в Париже он разыгрывал нигилиста,

а там, на родине держался завзятым барином. По мнению этого

русского господина, Тургенев значителен только в своих ранних

произведениях, в картинах, отразивших годы его отрочества, где

он действительно дал правдивое изображение своей страны. Из

слов собеседника у меня создалось впечатление, что наиболее

русским писателем, писателем, сумевшим вернее всего выра

зить душу своих соотечественников, русские считают в послед

нее время Достоевского.

Четверг, 16 октября.

К своему великому удивлению, получаю гранки «Утамаро»,

и это меня радует: наконец-то исследование об искусстве

Японии выйдет за пределы небольшого специального журнала

и станет достоянием широкого круга читателей крупной газеты.

Правя гранки, я думал о склонности своего ума к ра

боте только по целине над материалами, не тронутыми никем