Чтение онлайн

другим. Сначала это были труды, написанные по автографам и

неизданным документам XVIII века. Потом — и в этом я опе

редил всех других — романы о народе и о людях общественного

«дна». А сейчас — труды о художниках Японии, — художниках,

жизнеописания которых до сих пор еще не публиковались в пе

чати. < . . . >

У Шарпантье встречаю Золя, который только что принес

начало рукописи своего романа «Деньги». < . . . >

Пятница, 24 октября.

В сегодняшнем номере «Франции» нахожу заметку Ренана,

в которой он ругает меня за те места в «Дневнике», где речь

идет об Осаде и Коммуне.

С превеликим возмущением он заявляет, что никогда не произ

носил антипатриотических речей, никогда, никогда... Не произ

носил антипатриотических речей? Кой черт! Ведь он говорил,

что ему абсолютно все равно, под чьей находиться властью —

Вильгельма или Наполеона, я это слышал своими ушами и про

явил деликатность, не внеся этой фразы в «Дневник». А он меня

еще называет «господин с длинным языком».

500

Вторник, 28 октября.

Как ни странно, но я всю жизнь создавал литературу со

всем особого рода: литературу, которая доставляет неприятно

сти. Таковы были и мои романы, написанные «с натуры», и

пьесы, совершившие переворот в театре, таков ныне и мой

«Дневник». А ведь сколько есть людей, которым занятия лите

ратурой лишь приятно щекочут нервы.

По моей просьбе сегодня из «Эко де Пари» явился reviewer; 1

я поручил ему ответить на выпады Ренана и дал приблизитель

ный план ответа. Но я неосмотрительно вступил с ним в беседу

и подарил ему на прощанье свою книгу; теперь ужасно боюсь,

что придется сожалеть о своей вежливости.

Вот отрывок, который он должен вставить в свой отчет о ви

зите ко мне без каких-либо изменений или добавлений:

— Вы читали интервью во «Франции» по поводу опублико

ванных в «Дневнике» записей об Осаде и Коммуне?

— Да... прочитал, и не без удивления. Ибо вот какой пор

трет Ренана нарисован мною в предпоследнем томе: «Чем

ближе узнаешь Ренана, тем он кажется очаровательнее, проще

и сердечнее в своей учтивости. Физическая непривлекательность

сочетается в нем с привлекательностью духовной; в этом апо

столе сомнения есть некая возвышенная и умная благожела

тельность, свойственная жрецам науки».

Да, я являюсь... или, по крайней мере, я был «другом его

как человека, но, порою, врагом его идей» — так я написал на

подаренной ему моей книге.

Действительно, всем известно, что господин Ренан принадле

жит к семье великих мыслителей, презирающих многие челове

ческие условности, которые еще уважаются людьми не столь

высокого ума, например, мною; и этих людей с души воротит,

когда один из таких мыслителей провозглашает, что в настоя

щее время культ Родины устарел ничуть не меньше, чем культ

Короля, характерный для старого режима.

Я не хочу сейчас вступать в дискуссию по поводу бесед, ко

торые передаются в последнем томе, — впрочем, господин Ренан

заявляет, что он их вообще не читал, однако, ручаюсь за это своей

честью, — а люди, знающие меня, могли бы подтвердить, что

никогда не слышали из моих уст ни одного лживого слова, —

записи бесед, приведенные в четырех опубликованных томах

«Дневника», являются, если можно так выразиться, стеногра-

1 Обозреватель ( англ. ) .

501

фическими отчетами и воспроизводят не только мысли участву

ющих в беседе лиц, но чаще всего даже их выражения. И я

верю, что каждый незаинтересованный и проницательный чита

тель, знакомясь с ними, убедится в моем желании, в сознатель

ном моем стремлении правдиво изображать людей, чьи пор

треты я набрасываю, и в том, что ни за какие блага мира я не

стал бы приписывать им слова, которых они не говорили.

Господин Ренан называет меня «господином с длинным

языком». Я принимаю упрек и ничуть этого не стыжусь, тем

более что мой «длинный язык» повинен не в разглашении све

дений о частной жизни людей, а всего лишь в обнародовании

мыслей и идей моих современников, документов интеллекту

альной истории века... Да, повторяю еще раз, я ничуть этого но

стыжусь. Ибо с тех пор, как существует мир, все мало-мальски

интересные мемуары были написаны только теми, у кого был

«длинный язык»; мое преступление состоит только в том, что я

еще жив, хотя прошло целых двадцать лет с того времени, когда

из-под моего пера вышли эти записи; но, по-человечески говоря,

не могу же я испытывать из-за этого угрызения совести.

(Спускаясь по лестнице.) «И право, у господина Ренана был

столь длинный язык в отношении Иисуса Христа, что он дол

жен был бы позволить немного почесать язык и на свой счет».

Среда, 5 ноября.

Видя выставленный повсюду роман Доде «Порт Тараскон»,

читая о нем восторженные статьи, думая о его неслыханном

успехе, я, как искренний друг автора, не забываю и о том, что

эта книга, написанная ради большого куша, дает повод для тай

ного злорадства Золя, позволяет Гюисмансу упрекать Доде в

делячестве... Я и сам мог бы ему сказать многое насчет его